Зимой в Сан-Франциско
На табло сознания чей-то прокат крутит романтическую ленту о значительном и неслучившемся. Это не мешает 80-й дороге улетать от вольготного Сакраменто к вольному Сан-Франциско. Холодно, яростно солнечно, пронзительно сине. На горах лежит снег, а обочины умыты замерзшими за ночь лужами. Мы ждали, Ля Нинья будет ветренной о шаловливой девочкой, а она предстала фригидной и плаксивой дамой из тех, что ты думаешь: "это твоя первая жена", а она оказывается последней. Впереди - целый день безделья в Сан-Франциско ради вечерней лекции для груды эмигрантских обломков, оказывающих новой среде сопротивление человеческого материала. Мелькнул указатель поворота на 12-ю дорогу в Напу. Там созрело новое вино. И можно, наконец, насладиться нестойким совершенством без консервантов. Нам не стать занимать - водить под шафе, но читать лекцию? -- Это может показаться неприличным. И 12-я улетает вправо без меня.
За перевалом на фоне шелковисто-голубого, цвета ткани "Дружба", неба и залива вспыхнул ярко-красный иероглиф Золотых Ворот, слева понесся по своим утренним троцкистко-маоистким делам холм Беркли, огромная железяка Бей Бридж втянула меня за два доллара в свои переплетья и - здравствуй, даунтаун Сан-Франциско!, здравствуй, вечная пробка на Пятой и темная шхера Маркета!, здравствуй, шумный Юниор Сквер! Сегодня на твоих подмостках, рядом с огромной минорой, играют и кривляются еврейские музыканты. Этот сладостный выпендреж скрипок я слышал еще в конце прошлого века в Витебске и в начале времен на крышах Святейшей Земли.
Над городом завис карнавал этничских огней Хануки, Рамадана, Рождества и неканонических праздников хипповой литургии.
Мой утлый двухдверный челн покатил, как мчатся сны в незабвенное детство, по волнам привольной Гири, в Ричмонт, в Рашатаун, смешанный с Вьеттауном, Бирматауном, Тайтауном - именно здесь понимаешь, что Россия - всего лишь часть всемирного Чайнатауна, а вовсе никакая не Европа, как моя залитая "Уссурийским бальзамом" и другими дарами тайги "Тошиба" уже давно не ноутбук, а способ существования.
В русском магазине на углу Клемент и 32-й улицы шастают без особых дел суетные продавщицы, топчутся три с половиной пенсионерки. Идет обычный скулеж: "не понимают американцы нашей пищи" - а чего им понимать, если мы сами брезгливо морщимся не только на помоечно-стерильные гамбургеры, но и на вонючие изыски восточных явств. Мы сами огораживаемся от кулинарных нововведений, так нечего и на других кивать.
Вместо любимой копченой рыбы висят ценники на нее. "Давно завозу не было". Все вокруг жалобно поет и скулит об одноразовости жизни и покинутой культуры. Особая, советская культура сначала самым насильственным образом насаждалась, в основном, за счет выжигания предыдущих культур разных этносов, слоев и фамилий, потом прижилась и вросла, но лишь на двух-трех поколениях, теперь вот безнадежно вымирающих, и отскочила от нового поколения, как отскакивает обгоревшая кожа - грязными лохмутами. В эту, советскую культуру давно не было завозу и, с очевидностью, уже и не будет.
Я потянулся по привычному маршруту русских бизнесов Ричмонта: гастрономические лавочки, книжные магазины, рестораны. Понедельник - все закрыто. На самом видном месте запертых дверей - расписание выходных и нерабочих дней и часов.
"Рабы - не от слова "работа", а от неволи мысли, раб не тот, кто работает, а тот, кто подчиняется" - шли в голову размышления. Вспомнился один художник из монументально-оформительского комбината Все птичек пером рисовал. Руководство как-то не выдержало: "Володя, ты бы хоть раз корову нарисовал" - "Нет, корову - надо уметь рисовать, а я не умею". Выгнали его за безыдейность и наплевательское отношение к Гвардейцам Пятилетки и Ильичу В Кепке. Теперь Володя живет в Германии. Его птички разлетаются по 5-10 тысяч марок за каждую в самых престижных салонах и галереях.
Рабство - от страха и боязни быть собой, от невыраженного протеста и неотмщенных оскорблений, от попустительства унижений и кукишей из-под полы. Эзопствовать на кухне и между строк - это и есть рабство.
И мои соотечественники все никак не перейдут из эмиграции в иммиграцию, все им живется утраченной страной, которой больше нет ни для кого. "А что ты хочешь? Раз купил Семен тачку за двадцать штук, так теперь, конечно, крутится, как может" - "А никто его не заставлял, сидел бы в своем Житомире и горя не знал бы с этой "Тойотой"".
В нашей русской общине есть изгнанники и скитальцы, теперь уж совсем немного, -- харбинцы, остатки пражской, парижской, балканской белогвардейской эмиграции, есть невозвращенцы американской зоны оккупации времен Второй мировой, еврейские беженцы и диссиденты 70-80-х годов, перестроечная и постперестроечная волна благополучия - но ни одна из этих волн не претендует на иммиграцию и никто не мыслит себя колонистом, приехавшим с цивилизационными целями воспроизводства советской культуры в варварской стране.
На панели слышна только русская речь: американцы по улицам не ходят, а китайцы молчат, занятые делом. Фрукты-овощи, выползшие из недр лавки на солнцепек тротуара, манят дешевкой и свежестью. Я рассказал юрким китайцам и фарфоровым китаянкам про нашу кириллическую еду, поведал секрет рождественских зеленых и красных соленых перцев, "а на Пасху идут только красные перцы, а на день святого Патрика - только зеленые", "это древнее славянское блюдо возникло еще до открытия Америки и даже до Рождества Христова" - здесь китайцы согласно закивали головами, потому что для них настоящая история была только во времена Конфуция и Лао-цзы, а все последующее, вплоть до Макдональдса - сплошной театр Кабуки, придуманнный коварными и вероломными японцами.
Как всегда, при виде свежих и хорошо промытых витаминов с нитратами, меня потянуло в рыбный ряд. Здоровенные морские раки, крабы, черепахи, прочая морская тварь. Рыбья слизь с выпученными от ужасов китайской кухни глазами. В большом котле - темно-зеленые жабы. Я ткнул одну пальцем: "Чего же такого надо пить, чтобы тобою закусывать?".
Хлопотливый китайский народ в соседстве с дремотой русского нешатко-невалкого бизнеса действует утомляюще и даже начинает раздражать мою некипучую лень.
С зеленого склона парка Золотых Ворот ненадолго открывается другой холм, поросший вереницами белых домов - совсем как в Иерусалиме. Поворот налево на Линкольна - и через пять минут я на Ручке Сковородки, на вальяжном Станьяне и укромном, в дымке туманов и романтических воспоминаний Шредере, одной из самых викторианских улиц одного из самых викторианских городов мира. Здесь, в сиреневом тумане ночных сан-францисских призраков-ночей я когда-то кому-то рассказывал про девственность европейских городов.
С античных времен городам покровительствуют девы - Афина Паллада патронировала Афины, Эфес и многие другие города были посвящены Артемиде, многие европейские христианские города живут под сенью Девы Марии, изображение которой (иконическое, живописное или скульптурное) составляет главную святыню городского кафедрала и всего города в целом.
Военные игры, известные также с античных времен, сюжетно часто связаны с защитой и взятием города. При этом обороняющиеся в той или иной степени символизации представляют город в качестве круга, пояса с особо обороняемым отверстием - городскими воротами. Нападающие же используют для атаки почти исключительно фаллические орудия - пики, дротики, а против главного объекта нападения, городских ворот, - таран. Игра во взятие города и настоящие осады городов недвусмысленно намекают на дефлорацию.
Орут и надрываются современные трибуны - идет вековечная игра в город: футбол, американский футбол, хоккей, баскетбол - это все имитации взятия чужого города и чужих ворот. Игроки, интуитивно понимая смысл происходящего, красноречивыми жестами демонстрируют, что же они сделали с воротами противника, и восторженная толпа рукоплещет насильнику. Может от того, что Америка никогда не испытывала реального взятия своих городов, здесь так бурно реагируют на спортивные имитации несостоявшейся истории американских городов?
История практически любого европейского города связана с этим позорным для города актом. Не зря же возникла и чудовищная традиция трехдневного грабежа, мародерства и изнасилований во взятом городе. И непременно - осквернение городской святыни - Девы, ее храма и изображения. В Европе нет недефлорированных городов. И этот позор превратил городскую европейскую цивилизацию в плодотворнейшую цивилизацию человечества.
Здесь, после актов дефлорации, вспыхивали зодчество и живопись, ремесла и рукомесла по восстановлению величия и красоты родного города. Омытые позором развалины превращались во дворцы и ансамбли, чтобы с новой силой воспеть свою Непорочную покровительницу. Строились новые крепостные стены, мощней и выше предыдущих. Волны обновлений, подобные материнству, освежали европейскую цивилизацию городов на всем ее историческом протяжении, вплоть до наших дней.
Особо ненавистные города европейцы пропахивали плугом - вполне фаллический символ уничтожения города - так римляне пропахали Карфаген и Иерусалим, оказавшийся все же выше языческого проклятия на забвение.
Совсем не то - американские города, где фактически не было театра военных действий, где никакой неприятель не брал силой города и их святыни - да их и нет, этих непорочных святынь, ведь не считать же за таковую бензоколонку или салун.
Американские города никогда не были жертвами, и никто не совершал над ними акта дефлорации, разве что голливудские монстры далеких или давних миров.
И потому нам и другим европейцам кажутся бездуховными эти города, даже такой прекрасный город как Сан-Франциско…
Раскаленный и понизывающий холод дня сменился промозглым ночным туманом. Город расступился перед вереницей хайвэев, один из которых понес меня в темную тьмутаракань почти безлюдного побережья.
Монтерей, конец декабря 1998 года