Под секвойями
Калифорния подобна гитаре. Кто любит ударять по басовым, мчит в потоке мастодонтов-контейнеровозов за пределами семидесяти миль в час по Девяносто Девятой или Пятой, для любителей средних, баритональных, тонов - Сто Первая, пронзительным тенором вьется вдоль океана Первая.
И подобно струнам хайвэев - вытянутые с севера на юг хребты: меж Первой и Сто Первой - Прибрежный, далее на восток - Срединный, меж Пятой и Девяносто Девятой - огромная плоская равнина, а далее - белоснежная бахрома Главного хребта, за которым пустынная и пустая пустыня, южная затейливая часть которой - Долина Смерти.
На этой гитаре я спою у тихо потрескивающего костра песню о двух секвойных парках Калифорнии, а припевом будет рассказ о человеке, познавшем смысл жизни.
Сюда, в Национальный Секвойный парк и Национальный парк Королевского Каньона, надо приезжать в межсезонье, где-нибудь в феврале, когда никого или почти никого нет, и непременно в хорошую погоду --даже при ней большая часть дорог, в том числе и та, что соединяет оба парка, закрыты.
Мы пересекаем удивительные морщины Срединного хребта. В огромных, голубых и пустых небесах порхают НЛО и другие летающие тарелки - а что еще здесь может летать? И зачем?
Он проснулся от острого и ясного ощущения, что осознал смысл жизни. Это было очень твердое, убедительное и очевидное убеждение.
И когда человек осознал вечно ускользавший до того смысл жизни, он как-то сразу успокоился на счет всякой красоты. Она перестала его волновать и будоражить. Не то, чтобы он совсем перестал ее замечать, но теперь он видел только ту ее часть, что была осмыслена. Бессмысленная красота отошла в сторону, и осталась лишь геометрическая красота симметрий и совершенных пропорций.
Главный хребет, точнее, снежная кисея его вершин, встал перед нами за 110 миль - такова бывает видимость и чистота воздуха у нас. За Визалией пошли предгорья с майской зеленью пастбищ, виноградниками, мандариновыми плантациями. Половину урожая морозы повалили наземь. Это очень красиво - рыжие плоды на каштановой почве, но и очень грустно. Виноградники здесь не подрезают на зиму и они очень контрастны голым ветвям деревьев в плодовых садах, ветвям, простертым суковатыми пятернями к небесам.
В визит-центре мы обедаем нехитрой походной снедью. Свиристят вполне весенние птички, окрест разлит покой и цветение - все очень напоминает предпасхальный Кисловодск или ташкентский, с видом на Чирчикский хребет, март. Хочется долго-долго выздоравливать от тяжелой болезни либо тихо-тихо умирать от нее же.
Секвойный парк основан в мае 1933 года. Где-то к власти приходит Гитлер, где-то люди дохнут с голоду коллективизации, а здесь - строят дороги, устанавливают егерские и леснические службы, прокладывают тропы и смотровые площадки.
В полной и разливанной тишине, разлитой по ландшафту и пейзажу, на ближнем склоне возникает койот, донельзя тощий и облезлый, с обшарпанным и уныло висящим хвостом. Кругом столько живности - белки, мыши, суслики, а он, бедолага, качается от зимнего недоедания, хоть бы травы пожевал, что ли. Волки обычно живут стаей, а этот койот-единоличник бедует в одиночестве. Ему его койотство не позволяет коллективничать. Вот и страдает.
Когда мы уже возвращались из поднебесья, он нам встретился опять - за все это время он продвинулся вверх всего на пару миль. Мы притормозили, он приостановился. Взгляд его, усталый и безнадежный, говорил: "ребята, дайте пожрать или прибейте." До сих пор мучает совесть, что я его не убил, а еды у нас не было ни крошки.
Вслед за тем исчезли бессмысленные страсти любви, привязанностей, но не все эти душевные дребезжания, а только те, что не относились к сути и смыслу - все эти случайные улыбки, неожиданные прикосновения, брошенные взгляды, мимолетности и арабески интимной скороговорки и невнятных ночных шепотов. Любовь стала монотонным потоком сплошного половодья.
Человек потерял интерес к природе и другим жизням - деревьев, птиц, зверей, камней, соседей по дому. Он видел только плоские и хилые смыслы и смысловые проекции всего этого движущегося, стоячего, вросшего, текучего, мельтешащего и кишащего. Все это теперь казалось несущественным и мнимым, не стоящим внимания и обращения.
Мы поднимаемся по серпантину, искрящемуся радостными ручьями, с коротенькими водопадиками кое-где. Настоящие - снежные и остроугольные горы разворачивают перед нами впечатляющие панорамы, что очень по-американски, с размахом и энергично. Начиная с тысячи метров над уровнем моря появляется снег, сперва короткими клочками и пунктиром, затем полосками, а над 2000 метров снег лежит одним одним гигантским сугробом.
Это удивительная картина!
С каждого дерева, как с рукавов хламиды сыплет мелкий радостный льдистый дождь капели, а от асфальта и корней клубами вьется парной туман, сгущающийся в распадках белыми лобастыми облаками, млеющими под теплым солнышком. Ручьи и птицы наперебой радуются своей коротенькой жизни. Меж стволов пробиваются столпы света, как в храме, на многих соснах - ровный покров ярко-салатового мха, а среди всего этого - пламенные следы взлетающих в космос ракет. Это - секвойи. Их корни опалены молниями, как стартовые столы космодрома. И среди прочих - самый большой местный великан - Генерал Шерман.
И невероятная, небывалая свежесть и аромат чистейших пухлых снегов. Какое же это счастье -- чистый и свежий снег!
Ему стало неинтересно познавать то, что вокруг, и того, чего, кажется, и нет, а лишь витает неясными обрывками мыслей и образов. Усилия познания стали казаться жалкими и ненужными потугами -- совершенно бессмысленными и микроскопическими в сравнении с открывшимся смыслом.
Наконец, человек потерял интерес к самому себе со всеми своими частностями, привычками и болячками. Его перестало интересовать все, что ни есть внутри себя, все эти поторха и извивы души и мысли, слепая кишка совести и хрипы внутреннего голоса. Ему стали безразличны Бог и тайна, и человек устало отвернулся от них.
Какие дивные сны нам снились потом, когда мы спустились и уехали во Фресно на ночлег, чтобы ранним утром отправиться в соседний парк Королевского Каньона.
И тут не все дороги открыты, но мы забрались достаточно глубоко в парк - до не очень впечатляющего зимой и пустынного озера Хьюм в углу невероятно выразительного горного массива.
На солнцепеках скалы сочатся талой водой, как потные мужики на верхнем полке. Коричневая кора гладкоствольных сосен напоминает шкуру гепарда в затейливых узорах, под корой угадываются упругие мускулы мощных деревьев. Солнечная погода и снег балуют нас, совсем промокших в эту зиму у себя на побережье. Густая тишина и покой каждый раз возвращают к мысли: "и как это мы догадались приехать сюда в феврале, когда здесь так пусто?"
В этом парке на одной поляне собралось целое стадо секвой, выглядящих вполне доисторически.
Прогулка внутри ствола Поверженного Монарха, валяющегося здесь не менее ста лет - и мы почти на цыпочках приближаемся к местной знаменитости.
Я подошел к восьмидесятиметровому исполину по имени Генерал Грант - второму по росту дереву здешних мест. Оно считается национальной новогодней елкой - National Christmas tree (американцам плевать, что секвойя вовсе не елка, лишь бы поувесистей и покинематографичней). В его курчавой башке спал ветер. Где-то чирикала и посвистывала мельчайшая лесная перхоть и это мешало сосредточиться. Кора из тонких многослойных чешуек оказалась неожиданно мягкой. Под правой рукой она была очень теплой, под левой - могильно холодной. Грудь, прижатая к стволу, заходила ходуном. Я попытался было остановить бурное дыхание, но в нем было столько радостной свободы, что я согласился. Щека и ухо напряглись в ожидании ощущений. И через несколько мгновений я, подчиняясь техническим приемам дравидской медитации, услышал откуда-то из недальних глубин корня баритональный голос дерева. Сначала это был просто звук, потом он стал мерно повторяться, а потом это стало голосом, который и дорассказал мне историю человека, познавшего смысл жизни.
Он совсем проснулся от своего дивного и чудесного сна, смазанного и затертого при отделении осознанием смысла жизни сна, зыбкого и быстро, как туман под лучами солнца, разлетающегося и забываемого в клочья и струи сна, и человек, наконец, понял, что окончательно умер.
Монтерей, 13 февраля 1999 года