А. Левинтов

HW-80

 

     Жанр путевых заметок – самый скучный из всех, изобретенных пытливым человечеством. Даже мемуары – и те интересней: там есть шанс узнать что-нибудь о когда-то знаменитых, а теперь совсем забытых людях. Рассказы же о путешествиях – длинны, полны банальных сообщений и пошлых сентенций. Нет, уж на что повести – тягомотина, а путевые дневники еще тягостней. Это происходит от того, что грамотность и путешествия теперь доступны всем и всяк, пересекши порог своего дома, считает себя вправе терроризировать читающую публику своими впечатлениями и поверхностными замечаниями.

Я, конечно, ничем не отличаюсь от этих авторов диких восторгов по ничтожному поводу и еще более дикого невежества по поводу обозреваемого пространства. Чтобы как-то скрасить Ваше пребывание на этих страницах, я вкрапил в каждый из двеннадцати дней путешествия по рассказу, написанному в разное время и по разным поводам, но все они, как мне кажется, могут показаться интересными для начинающего иммигранта, к которым отношу и себя.

 

Мой приятель решил перебраться из Монтерея, штат Калифорния, США, в Торонто, провинция Онтарио, Канада. Как положено, он продал все свое имущество за бесценок, что не смог продать – выкинул на помойку, что не выкидывалось – раздал друзьям и знакомым, друзьям знакомых и знакомым друзей, остальное как-то упаковал и забил до отказа свой мини-вэн «Форд-Аэростар» до упора, от пола до потолка и во все щели. В оставшееся пространство мы втиснулись вдвоем и покатили, решив добираться в Канаду кратчайшим путем – по хайвэю-80 Сан-Франциско-Нью-Йорк. Мы были вооружены картами, взятыми в изобилии в благословенной Американской Ассоциации Автолюбителей (ААА), а также английским – до зубов, но не далее, потому что с наших губ слетал довольно жалкий лепет и на любой вопрос мы получали неизменный вопрос – «откуда вы?» и только потом тщательно выяснялось, чего мы хотим, и что может сделать попавший в такую передрягу простой американский «we, people». Никогда не надо надеяться на то, что если два человека говорят и понимают по-английски наполовину, то вдвоем они полностью владеют им, как бы в совершенстве.

Из Монтерея, что в 125 милях к югу от Сан-Франциско мы стартовали как настоящие антипривидения – ровно в полдень 27 августа. На спидометре стояло 79103 миль от роду.

 

27 августа, на спидометре 79103 мили

 

Сделав кое-какие неотложные делишки во Фриско, мы выскочили на длиннющий мост через Залив Бэй-Бридж, с которого, собственно, и начинается хайвэй-80. Стоп! Вот давайте договоримся, что я буду врать, но небеспредельно. Чтобы выскочить на мост, нам потребовалось ползти к нему в жуткой пробке более часа, да и по мосту мы шли не более 10 миль в час. Тем не менее, когда в середине моста, на Острове Сокровищ, Володя на секунду потерял бдительность, наш микроавтобус слегка врезался в старенький «шевроле», аккурат номер в номер. Сверху на меня посыпались очень красивые и очень дорогие кастрюли (лучше бы они были не так красивы и дороги, но все-таки чуть полегче), которые с этого момента превратились в постоянную проблему, как ноющая боль в суставах ревматика, обе машины съехали на правое плечо и, старее «шевроле» по крайней мере на одну всемирно-историческую эпоху, старенький старикашка начал тщательно изучать повреждения.

По нашему убеждению, от этого легкого инцидента его машина стала еще лучше, ему же очень хотелось буквально на ровном месте заработать триста баксов. Встреча прошла в спокойной, деловой обстановке, но безрезультатно. Что-то от этого столкновения сдвинулось и выскочили с нее на совершенно другую, попали в незнакомый нкому громадный город, очумело развернулись и, в конце концов за Ливермолом выскочили на Пятую дорогу:

   -- придется ехать в Лос-Анжелес!

-- ну, поехали!

И в быстро наступающих сумерках окрест нас завертелись бесконечные ветряные электростанции и заструилась немного знакомая дорога. Поездка сразу превратилась в путешествие и надо вам дать понять, в чем тут разница.

Но сначала – в чем разница между путем и дорогой.

Путь – это всегда нечто уже пройденное, по гречески это звучит как «метод», который мы познаем, только пройдя и никогда не знаем его наперед. Вот вполне христианский ход: «И помни весь путь, которым вел тебя Господь» говорится в Ветхом Завете и «Неисповедимы пути Господни» – в Новом. Дорога нам дана заранее и должна быть достаточно хорошо изучена заранее.

Путешествие по пути – это способ освоения пространства, поездка по дороге – преодоление пространства. Поэтому поездка всегда имеет конечную цель и все, что нас задерживает или отклоняет от этой цели, раздражает нас. Путешествие, как правило, имеет круговой характер (отсюда и возникло слово туризм --  движение по туру или кругу), в этом смысле бесцельно, но ценно нам само по себе. В путешествии мы свободны от выбора дорог и от самих дорог, всегда можем сойти на обочину и углубиться в джунгли новой для нас жизни.

Америка, из-за обилия дорог, страна вполне путевая, Россия же, всю свою историю и географию славящаяся бездорожьем, беспутна.

Путь, дорога... а ведь еще есть ход: Крестный ход, исход, иноходец, ходок к Ленину, Скороход, тихий ход – некоторая манера движения, определяющая не цель, но ценность и смысл этого движения.

Мы мчали по пустой Пятерке, с обеих сторон горизонт светился цивилизацией, где-то рядом шелестели орошаемые поля, сады и виноградники – воплощенная мечта Докучаева, Мичурина и Сталина, но мы сейчас не могли этого видеть и обсуждали между собой насущные и актуальные проблемы, например, этимологию слова «уголовник» – от «усекновения головы», то есть убийства, или от «риска головой», стало быть, отчаянного риска, или от «угля» – в Италии «карабинеры» сначала сторожили тех, кто работал на угольных копях за те или иные преступления, а затем «угольщик» перешло на тех, кого охраняли.

Слегка оторванные от России, мы, естественно, обсуждали ее проблемы, в частности, проблему приватизации и собственности, пока не пришли к общему убеждению, что настоящим владельцем недвижимости в России можно считать только импотента.

 

Менеджер

(новым иммигрантам)

 

-мам, что такое “менеджер”?

-ты  “мен” уже знаешь?

-да.

-ну, а это тоже вроде человека.

 

    У нас там, откуда я приехал, один мужик был. Как какое дело - “а я менеджером буду”.  Машину, к примеру, надо разгрузить: кто в кузов, кто снизу принимает, кто оттаскивает, а он - “а я менеджером буду”. Или у нас заказ появлялся: какую-нибудь лазерную установку создать, чтоб скорость летящей мимо пули определять на расстоянии до двух километров и с точностью до одного дециметра в час. Создаем временный творческий коллектив, кто расчеты будет делать, кто программу для компьютера разрабатывать, кто металл нужный выбивать, а этот свое - “а я менеджером буду”.

    А тут я как раз в эмиграцию загремел, у жены очередь на нее подошла. Даже отгулы не успел отгулять.

    Приехал. Стал заводить знакомства, крутиться среди своих. Ба, да тут все - менеджеры.

    Спрашиваю у одного:

    -ты кем устроился?

    -менеджером. На заправке машины мою.

    Я к другому:

    -а ты где работаешь?

    -менеджер склада.

    -и как?

    -а ты потаскай с восьми до пяти без перекуров, тогда и спрашивай.

    Третий отвечает:

    -а я в нашей пиццерии теперь дженерал менеджер по дистрибьюшен.

    -повысили?

    -нет, двух других сократили, теперь я один за троих ишачу.

    Я тоже решил начать трудовой стаж зарабатывать, к тому же здесь платят, а не как у нас. Прихожу в офис, заполняю апликейшн. Там разные вопросы: “какие дипломы есть?”, “кем раньше работал?”, “состоял ли в браке или в коммунистической партии?” -  я на все эти вопросы холодно написал “менеджер”, кому тут нужен кандидат кибенематичеких наук с двумя незаконченными высшими ?

Босс мой апликейшн посмотрел и говорит “о’кэй, нам такие люди нужны, мы давно искали опытного руководителя для нашей компании”.

     С тех пор и руковожу. Работа - адская. Труд совершенно ненормированный, а ты попробуй с утра до ночи кулаками по столу стучать и по телефону посылать всех. Кабы не контрольный пакет акций, давно ушел бы с этой самой Ай-Би-Эм.

 

Монтерей, 5 июля 1996 года 

 

Перед Лос-Анжелесом – затяжной перевал, на котором натужно кряхтят огромные траки и скрипят тормозами тяжелые машины. Настоящая дорога в ад.

Заночевали мы в «Шестерке» -- сетевом мотеле, который легко найти в любом американском городе: они расположены всегда рядом с хайвэями и имеют огромные высоченные эмблемы, видимые издалека.    

 

28 августа, 79623 мили

 

После утренней чашки бочкового кофе, который принято пить в Америке, мы в полчаса добрались до пляжа в Санта Монике и оттянулись в Тихом океане, мечтая искупаться в Атлантическом в ближайшем будущем. Выяснилось, что мы никогда не купались в Индийском и только я имею смутный опыт плавания в Ледовитом: был сильно не в своей памяти в тот раз и даже не помню, что я потерял в замерзающей воде с плывущим салом молодого льда.

Вообще-то в Америке несколько сортов кофе: ведерный (это – для аристократов), бочковой (наиболее распространенный и популярный), помойный (места надо знать, чтоб обходить их) и декофеированный (для тех, кому жаль умирать, даже если уже пора). Иногда подают коктейли из этих четырех основных сортов. Кофе, для большей отвратительности. Должен быть налит в бумажный или синтетический стаканчик и украшен щепкой для размешивания в этой бурде совершенно несладкого американского сахара (здесь говорят, сладкий сахар вредней пресного и даже соленого).

В мареве стояли горы над пляжем Малибу, а мы, опять в полдень, тронулись на восток из безоблачной Калифорнии в еще более безоблачную Неваду, из Золотого штата в Серебряный (потому что здесь водится много квотеров), навстречу одноруким бандитам чарующим звукам рулетки. Блек Джек манил нас своим валетным пальцем, и девочки в юбках-декольте подавали «Кровавую Мэри», «Манхатан» и другие замороженные  дайкири.

На вчерашнем ночном спуске мы поняли, что наш «Аэростар» -- со стершимися в кровь тормозами и совершенно лысыми, как Никита Сергеевич, покрышками, к тому же и масло кончилось. Пока нам меняли колеса и масло (без тормозов, по нашему мнению, ездить еще можно) на восточной окраине города, в Сан Бернардино, мы поели в каком-то отвратительном fast food и поклялись друг другу больше никогда добровольно не жрать эту мерзость.

По одуряющей жаре мы таки покинули второй по численности город Америки, первый по площади город мира и третий на нашем пути город Калифорнии. Впереди опять перевал через хребет, отделяющий Высокую калифорнию от Нижней Калифорнии.

Началась серая, поросшая колючками пустыня, ровная и унылая, как еврейская молитва, в ней стоят, то редко. То часто горы – черные, белесые,  коричневые, зеленоватые, очень складчатые, как будто кто-то большой и сердитый щипал Землю.

Проехали Долину Смерти – самое жаркое место на планете. Живут и тут. Наверно, это очень полезно при каких-то болезнях и люди находят даже удовольствие в том, что жарятся на сковородке. А, может, они – большие грешники и поселились здесь в раскаянии?

Невадский хребет очень живописен: всего несколько красок пастельных тонов и много драпировок. Здесь бы проводить лекции по геоморфологии и геодезии – прямо на пленере, без учебных пособий. Совершенная очевидность тектоники и геологических структур.

Штат Невада начался с небольшого игорного городка Pimm: оазис азарта и мираж цивилизации. К вечеру мы добрались до Лас-Вегаса. В «Шестерке» – ломовые цены, явно выше справочных:

-за что?

-последнюю неделю августа мы решили держать уикэндные цены

-а другие «Шестерки»?

-это корпоративное решение

-а другие мотели?

-это решение всего города

Мы развернулись, чтоб уходить и наткнулись на маленькое информационное бюро по организации вертолетных и самолетных экскурсий в Grand Canyon.

Живем лишь раз – и мы взяли билет на самолет, а, заодно, и застряли на ночь в дорогущей «Шестерке».

После бассейна у нас хватило сил и на «Пирамиду» и на «Нью-Йорк-Нью Йорк», и на «Эскалибрус», и даже на «Цезарь Палас» с говорящим и двигающимся мраморным фонтаном: Лас Вегас – это грандиозный кич на деньги проигравших в самые примитивные игры. Мы гордо избежали сомнительного соблазна рулетки и блек джека, а звон монет не перехватил у нас дыхания. Тут же предлагался большой выбор девочек и мальчиков – посмотреть, пощупать, кое-что еще. На выбор. Есть Таня из Петербурга, Настя, кажется, не то из Моршанска, не то из Магадана, но все равно – из Петербурга, европейки, азиатки, латиноамериканки, есть даже американки.

Но нам завтра рано вставать.

 

Студень

(из книги “Жратва”)

    

     Поросячьи  умилительные ножки с бесовски раздвоенным копытцем -  доступный продукт. Их надо, если уж они вам достались, промыть и положить на дно  кастрюли, залив водою на два пальца выше ножек. Варить лучше медленно,  на  малом  огне,  не давая бульону сильно мутнеть и кипеть. Заправьте бульон нечищенной луковицей, солью, перцем в горошек и лаврушкой. Часа через четыре ножки распухнут  как  у  страдающих элефантизмом,  размягчатся  и будут легко освобождаться от катушечных косточек и суставчиков. Вся прелесть разделки ножек  -  в обсасывании этих косточек, очень липких, перенасыщенных желатином. Мягкие ткани порубите, уложите на дно мисочек, блюд и тарелок,  добавьте, если хотите, распущенные по волокнам говяжьи или свинные постные мяса, залейте процеженным сквозь  марлю  горячим бульоном  и  оставьте  остывать  естественным образом, ни в коем случае не вынося на мороз или в холодильник. Если в  вашем  доме есть  подоконник,  то поставьте лучше всего на подоконник. Да, и чеснок не забудьте: крупно нарезанный чеснок придаст вашему  холодцу необходимый суровый дух. Можно также добавить дольки лимона и морковные кругляшки, но для  свиного холодца это вовсе необязательно.

     К утру холодец застынет плотной упругой массой. По плотности  и  упругости  ему  нет  равных. На цвет белес и непрозрачен, сверху иногда образуется белая корка жира - ее  можно  аккуратно снять ножом и выбросить, а можно и не делать этого. Мягкие ткани  (назвать их мясом, жиром, шкурой нельзя, а как надо называть - не знаю) сворачиваются в упругие пружинки и  забавно  скользят во рту - ну, совсем, как молодые соленые чернушки.

Однажды мы гоняли у нас во дворе, в коробке, шайбу. Какой-то дядька долго смотрел на нашу возню. А потом поманил меня пальцем и сказал:

-приходи завтра на “Динамо”. Знаешь, где это?

-а ты кто?

И он назвал имя, от которого у меня все внутри оборвалось. Неужели?

Это был жуткий человек. Да, он научил меня играть в хоккей. Да, я стал тем, кем я стал только благодаря ему. Но никогда, ты слышишиь, никогда не попадайся к нему. Он не просто душу из тебя вынет. Он заплюет в тебе человека и все человеческое.

Перед первой тренировкой другие ребята избили меня, устроили настоящий пятый угол и насовали мне пачек по всем местам. На льду я им показал, что и мы можем. И когда мы вернулись в раздевалку, он взял одного за штаны и футболку, протряс, так, что у того кишки с соплями смешались:

-кто еще хоть раз этого новенького - он ткнул в мою сторону - тронет, …

Потом я узнал, что пятый угол ребята устроили мне по его приказу.

 На холодец идут и телячьи ножки, очень хороши в студне бычьи хвосты. Если все было сделано правильно, то бульон получается прозрачным и просветленным, но не стерильной прозрачностью европейских желе, а с бульонной густотой.

        В простых семейных и деревенских холодцах употребительны также ливер, курятина, гусятина, индюшатина, птичий потрох. Многие хозяйки  просто отваривают кости (полные желатина), а потом добавляют в бульон измельченное мясо, потроха, а совсем ленивые - колбасу или ветчину. 

На тренировках я выкладывался до конца, когда кости начинают потеть. Но это был профессиональный хоккей. Ты знаешь, что такое профессиональный хоккей? - Когда тебе говорят перед игрой: “Иди и убей вон того”. И ты идешь и ломаешь, вырубаешь, убиваешь того, потому что в следующий раз могут показать на тебя и тогда тебя понесут на носилках. А потом ты начинаешь действовать сам. В команде только двадцать человек. И только эти двадцать имеют право на жизнь, на комнату или квартиру, на машину, на девочек и на все остальное. А вас всех - шестьдесят. И чтобы стать в двадвадцать ты должен сам завалить и сломать того, кто может оказаться вместо тебя или кто уже оказался вместо тебя. Он спит в общаге рядом с тобой. И он не раз выручал тебя. Но ты идешь и ломаешь его, потому что на игру выставляют только двадцать. И ты должен быть двадцатым. Ты, а не он.

Хотя я был моложе всех, я стал в двадцатке. Потому что, как меня ни бей, а я всегда встану и убью тебя. Ты будешь валяться в гипсе, а я буду играть.И я убивал холодно всякого, кто мог потянуть на мое место в двадцатке. У меня и кликуха такая была - Холодец.

   Мы мотались по стране от игры к игре. И все было совершенно одинаковое: лед, гостиница, автобус, сумки с формой и прочим барахлом, девочки у Дворца Спорта “Ах! Хоккеисты!” И каждая из них обмирала и напрочь забывала своего дружка, только поманишь ее. И каждая рвалась лечь под тебя с полоборота, после первого же стакана.

Из города в город, из города в город, с сентября по май. И все совершенно одинаковое, как сон про поезд, на который ты опаздываешь. Я отыграл семь сезонов, но  так и не смогу тебе ничего рассказать ни про один из этих городов, кроме их названий. Везде все одно и то же.: тренировка-автобус-гостиница-установка-пожрали-поспали-поехали-сыграли-выиграли или не выиграли-помылись-девки-по стакану-в койку-утром опять тренировка. Кормили нас на убой, я за всю свою предыдущую жизнь отъелся. Ну, и от анаболиков, тоже, знаешь, жрать всегда охота. А нас ширяли этими анаболиками - ты представить себе не можешь, как нас ими ширяли. Я вечно тупой ходил: есть-спать-играть. Какие-то музеи и прочая фигня, конечно, были, но я их не помню.

Когда кончался сезон, бросались, кто куда - кто домой, кто к морю, кто поступать учиться. А у меня не было ничего-ни дома, ни семьи, ни желания иметь все это. Я знал. что этого у меня нет, не может быть, а, значит, и не надо.

Этот пустой месяц я пил и читал книжки. Все подряд.  Помню, однажды мне даже попалась книжка про Бога, хотя тогда Он был запрещен. И я помню, что чуть не неделю я никак не мог понять, религиозен ли Бог? И так и не понял. Вот ты умный и все знаешь: религиозен ли Бог? - То-то же.

Жизнь летела, совершенно одинаковая, семь сезонов - как один период, даже короче. Мы все время куда-то ехали, даже в Скандинавии и в Америке пару раз были. Или больше. Но я ничего не помню, кроме забитых мною шайб, и еще, что я всегда хотел спать. После очередной девчонки я засыпал мгновенно, намертво. И если девчонки не было, я брал еще один стакан или садился на колеса.   

Мы говорили друг другу, когда садились на колеса:

-за меня будь спок, и когда нас бьют,  не оборачивайся - я за тобой И потом я не оборачивавлся - и получал от него, который сидел со мной на одних колесах, и с которым мы смолили один план, удар, от которого не прочухаешься. И я стал оборачиваться. И бить того, кто нападает спереди и того, кто защищает тебя сзади.

   Украшают холодец морковными звездочками, крутыми яйцами, порезанными кругляшами, лимонными дольками, петрушкой-сельдерюшкой, мелко рубленным или тертым чесноком, изредка клюквой и никогда не подают без острых приправ - горчицы, хрена аджики или какой другой хреновины.

   Хорош холодец и на завтрак (особенно зимой), и как закуска к водке, и как аперитивная закуска в первой перемене обеда. Это значит, что студень хорош в любое время дня, но все-таки, нет ничего интересней студня  с холодным соленым огурцом морозным похмельным утром и чтоб окна непременно были покрыты ажурными узорами наморози, на подоконнике, за белой зависью горько пахла мохнатая герань, а в печке первые завитушки огня с треском выгоняли из березовых полений  жаркий настой не покидающего нас детства.

А потом все разом кончилось. Я хлопнул дверью, и она закрылась. Я думал, что мы только хлопнули - я и дверь, но она больше не открывалась. Хозяин сказал, чтобы меня не брали в приличные команды, а вниз спускаться я сначала не хотел, а когда захотел, там я уже был не нужен. Даже там. Я шел ниже, но каждый раз медленнее, чем нужда во мне. И я остался вовне.А кто я такой? Пока я гонял шайбу, я знал, кто я такой, и все знали меня и кто я такой. А потом все кончилось - и кто я такой? Кому я нужен? И что я умею еще, кроме того, что я умею гонять шайбу и умею ли я ее теперь гонять?

А ты понимаешь, старик, что это значит, на полном ходу - и тебя больше нет. Ни плохого и ни хорошего, Никакого. Нет тебя, а ты еще жив.

Я рванул на севера

Я  не умел ничего, но мне нужны были деньги. Настоящие, а не как у дяди Васи с завода по ремонту фабрик.. И я вкалывал на наших проклятых Богом и зэками северах грузчиком, экспедитором, шоферил, в складе.

Раньше я не знал о жизни ничего. Ровным счетом. Мне казалось, что у всех есть своя цель и свое дело. Мое - забивать шайбы, у кого-то - смотреть на то, как я это делаю. Но тут…Мне нужны были деньги и я готов был работать, но мне говорили - расценки, тарифы. А рядом сидел другой, курил, плевал в потолок и в мою душу и получал столько же, сколько и я. Я видел, что нефть добывается, чтобы выливать ее, а рыба - чтобы гнить на берегу, лес валится, чтобы валяться, а золото моется, чтобы в реке не было рыбы. Никому ничего, оказывается, не надо, и никто не знает, зачем и что он делает. Я стал вспоминать себя и вспомнил, что теперь не могу понять зачем и почему я забивал шайбы и вставлял клюшки под ребра. Это никому не было нужно и прежде всего мне.      

   Не  знаю, есть ли разница между холодцом и студнем, но, кажется, нет никакой. Однако, если употреблять  слово  студень,  то именно  к  свинине наиболее подходит простонародное произношение "стюдень".  Есть  в нем нечто вьюжное и февральское, предвеликопостное.

Я застрял в Анадыре. Буквально заторчал. Все рушилось на глазах - моя жизнь, наш склад, навигация по Севморпути, Аэрофлот, страна. Я понял, что из этой дыры надо сваливать - даже воровать нечего стало.

На материк валили все, кто мог свалить. Даже мне с трудом удалось достать билет до Владика - о московском и мечтать нельзя было.

О том, что случилось, я только по телику видел. Сразу после взлета местная братва - я одного из троих знал - заставила экипаж развернуться на Анкоридж. Так мы оказались на Аляске. Конечно, американцы их тут же арестовали, а всех пассажиров самолетом Аляска Аэролайнс отправили назад. Всех, кроме меня. Как я замылился и где отсиживался - мое дело. Но я остался, имея при себе две тысячи баксов - тогда это казалось мне бешеными деньгами.

Ни языка. Ни одного знакомого - я, если и встречал кого из наших, переходил на другую сторону улицы. Но я выжил. Уродовался, работал, осваивал язык - а куда ты без него денешься? Сначала мне, как иллегалу, платили по баксу в час. Когда цена подскочила до трех, я нанял на свою работу латинов: они делали мою работу за доллар в час и благодаря этому я взял работу четверых: это была ночная уборка огромного офиса и никто не знал, что на меня работает целая бригада. В Америке, если хочешь заработать и есть голова - тебе дадут. Тебе позволят практически все, если ты будешь платить такс и соблюдать законы. Ты - нужный и уважаемый человек, если умеешь зарабатывать деньги или давать заработок другим.

Теперь я живу в Калифорнии. Имею свой бизнес. Женился и стал даже ситизеном. Что там было - почти не вспоминаю. 

 

19 сентября 1996 года, Монтерей

 

     Истомленные непросыхающей жарой и гигантами индустрии азарта, мы доплелись до своей «Шестерки» и рухнули в пульсирующие сны.

 

29 августа, 79929 миль

 

-это не вы вчера оставили в казино кошелек с пятью миллионами? - так будит портье постояльцев «Шестерки». На дворе темень – пять утра или ночи. Мы уныло тянемся к автобусу, долго петляем по Лас Вегасу, собирая там и сям разношерстную публику, осваивая новые улицы и кварталы азарта. Здесь нет ничего среднего – либо гиганты, либо карлики. И – непрерывное строительство новых отелей с казино. Дурная идея построения социализма в одном отдельно взятом штате, но только не социализма, а – чего? -- шут его знает, такой же мираж и призрак, как и коммунизм.

«Цирк», «Звездная Пыль», «Техас» и масса других игральных монстров извергаются водопадами огней даже в это сонное утро.

Нас, пару-тройку автобусов, рассаживают по двеннадцатиместным самолетикам (мне досталось место рядом с пилотом) и мы летим на юго-восток, в наступившее утро. В программе полета – Колорадская высотная плотина, чудо инженерии. Полет сопровождается текстом на английском или немецком (по выбору) языках: когда мы покупали билет, нас спросили, на каком языке желаем иметь экскурсию, мы пожелали на русском. «О.К.! Русского нет, зато есть немецкий!» В Америке многие уверены в том, что Россия – какая-то окраина  Германии, а русский – один из диалектов немецкого. Как ни странно, но в этом есть не только доля истины, но и доля тайных мечтаний многих соотечественников.  

В наушниках раздались вагнеровские аккорды и справа, с моей стороны, открылась зловещая панорама гигантской расщелины. Мы – над Великим Каньоном. Самолет летит над ровной, спокойной равниной, разрезанной этой чудовищной раной. 

Пока самолетик делает плавный вираж над пасмурной бездной, мне чудится грандиозная геологическая симфония создания этого чуда. Равнина и эта расщелина очень напоминают рельеф дна Мирового Океана, это и есть типичное океанское дно, одним махом или несколькими мощными тектоническими аккордами взметнувшееся и стекающее – сначала лавой, а теперь водой. Диктор, правда, рассказывает ледниковую версию происхождения Каньона, но моя версия мне кажется очевидней.

Погода Аризонны вполне прохладна, кругом – леса и пасмурный сумрак. Нас рассаживают по автобусам и развозят по маршрутам. Интересен этот экскурсионный фидер:

 

                 Солт Лейк Сити

 

 

 

Лас Вегас        

                           ГРАНД КАНЬОН

 

  

 

                                                                                              Феникс

 

      Туристические группы складываются в Лас-Вегасе, штат Невада, Солт-Лейк Сити, штат Юта, или Фениксе, штат Аризонна, собираются местными автобусами и направляются в Гранд Каньон тремя видами магистрального транспорта:

      -самолетами, вертолетами или автобусами

      Но это – только первое основание деления потоков.

      Они разделяются также по:

      - ценам

- продолжительности пребывания (от вертолетного обзорного облета до двухмесячного месячного пребывания)

    - времени (из Лас Вегаса – три отправки: в 6:20, 9:20 и 12:20)

- маршруту (северный или южный склоны, западный или восточный створ южного склона)

    - языку.

Шесть оснований – и никаких накладок и ошибок! Абсолютно четкая организация. Как нас отвезли, так и привезли к нашему самолету и развезли потом по отелям нашим же автобусом! И при этом еще накормили и никого не потеряли...

Мы осматриваем Каньон с южного борта. Ширина его – 13.3 километра, глубина – от 2516 до 732 метров над уровнем моря, то есть 1784 метра. Наиболее выдающиеся останцы называются храмами – Заратустры, Будды, Шивы и т.д. 

Потрясенные, мы возвращаемся в Лас Вегас, седлаем свой «Аэростар» и, зачарованные, несемся на север, крутыми перевалами, в Юту, штат пчелиного улья.

     

Требуха

 (из книги “Жратва”)

        

Когда уезжает жена, куда мы бежим? - Кто к боевой и заждавшейся подруге, неважно, сколько вы уже знакомы и знакомы ли вообще (есть женщины, ждущие нас любых, в любое время - у них даже профессия такая), кто - с друзьями в кабак, баню или бар (вариант - к себе домой, на мальчишник как старт предстоящих приключений), кто - собирает по потайным углам удочки и червей (или охотничьи причандалы) -  и айда в одиночество. А я к этому добавляю рубцы. Люблю  я их, но они - пованивают при варке. А жена  не терпит этого легкого пованивания.

Готовятся рубцы не очень сложно - кладешь в кастрюлю побольше эти самых рубцов, ставишь на огонь, солишь покруче, а через час ешь. Кажется, вот и весь рецепт. Конечно, можно и перец, и лаврушку - я принципиально ничего этого не делаю.

Есть можно в горячем виде, а лучше - холодными. Хороши  к рубцам хрен (особенно по-еврейски - со свеклой) или горчица. Я к рубцам добавляю водку - грамм 500-800, не более.

Вот и сегодня.

 

-Уже готовы. Ну, что, поехали по первой? Поговорим?

Вообще-то это всегда называлось требухой - самое дешевое мясо, очищенный  коровий желудок, несмываемо пахнущий предстоящим навозом. Требуха была доступна своей дешевизной всем, но едома не только голью перекатной - и баре едали. Я ж требуху люблю не только за этот постный вкус и простую белизну. Я ее трансцедентально уважаю. Познакомился я с ней, когда еще с первой женой гулял, после третьего курса, на практике. В Самаре. Вот где голод никогда не кончался. В столовых - и в городских и в студенческих второе называлось “гуляш”: ложка ядовито-желтой ячки, три брусочка отварного вымени или требухи и все это залито фирменной подливкой из томатной пасты, машинного масла и соляной кислоты. В единственном табачном магазинчике продавали самые поганые и паршивые сигареты - очередь всегда стояла на два-три квартала. А водка самарская сильно отдавала прелым луком - народ травил с нее от одного запаха. И жара невыносимая. Вот на такой диете - два месяца. С тех пор и полюбил требуху.

Но она пропала. Как вобла и осетрина. Превратилась в дефицит.

Объяснить это невозможно: куда пропала на тридцать лет требуха? Ведь коровы-то водились в стране? И оборонного значения рубцы не имели, хотя - может их замораживали и вывозили в тундру, в вечную мерзлоту, чтобы, в случае войны, народ кормить?

 В системе Госплана (и, наверняка, других подобного рода заведений) рубцы изредка возникали по буфетам и заказам на правах изысканного деликатеса, за ними сразу становилась очередь - лестно иметь в доме к праздничноу столу рубцы. Был еще знаменитый магазинчик “Субпродукты” на Дорогомиловском старом рынке, где очень редко, но торговали рубцами. Вот и все проявления жизни.

 Требуха - понятие трансцедентальное. Требуху, как Россию, понимать надо не умом, а самой требухой, животом, пузом.

Ближайшее к требухе понятие - потребность. Та самая презренная животная потребность, без которой нельзя жить и которой нас все-таки с тобой лишали. Это только Марксу, бухгалтеру и экономисту, казалось в пылу несуществующей полемики с возвышенными немецкими философами, что самые жизненные потребности человека материальны. Самая животная треба человека, как, впрочем. и любой живой твари - свобода. Мы пузом чувствуем, когда наступают на нашу свободу и - либо понуро грызем свою цепь, либо - рвемся и мечемся  с этой цепи.

В Якутии я был на одной звероферме. Где выращивают песцов и черно-бурых лис. Меру своей свободы я осознал у этих клеток, где зверь не может даже встать в полный рост. Он, рожденный свободным и для бега, лежит, уткнув голодную морду в ненужные ему лапы, в невыносимой вони никогда не убираемого застенка.  Недобрый взгляд полон равнодушного презрения к человеку. Его кормят потерявшим всякую надежду на продажу  хеком серебристым, отбирая из этого скудного рациона вороватому персоналу. Он, рожденный для свободы и страсти, для охоты и игр, наконец, не выдерживает и начинает, юля и визжа, сходя с ума от боли и тоски, жрать свой хвост и тащий зад. Эта психическая болезнь называется “самогрыз”.

Знаешь, сколько дохло и выбраковывалось на той ферме зверей, чтобы сдать одну шкурку в Иркутск? - Сто. А из этих ста только десять доходили до Ленинградского пушного аукциона. А на том аукционе продавалась только одна из десяти шкурок. 9999 бессмысленных и мучительных смертей - ради одной  десятидолларовой шкурки, которую ни одна уважающая себя и животный мир европейская женщина никогда не оденет.

Ты думаешь, в нашей стране было 300 миллионов человек? - Ошибаешься. Давай прикинем, очень грубо, конечно, сколько душ было в нашей стране и в той же Америке за весь 20 век:

 

Россия (СССР)

Америка

численность населения на начало века

150

70

средний возраст покойников и эмигрантов

40

60

численность населения на конец века

300

250

число рождений и иммигрантов

1150

800

то же с учетом неродившихся душ (мертворожденные, выкидыши и аборты)

1500

1000

интенсивность рождаемости (последняя строка, деленная на третью)

5.0

4.0

Расчет очень грубый, но кто-то ведь ведет этот список. И я даже знаю, Кто.

По России пронеслось печальным вихрем полтора миллиарда душ. Сколько из них умерло, так  и не став покойниками? Не упокоившись? Не отмщенные и невинные жертвы. Сейчас коммунисты говорят: покаяние - интимный процесс. А где они были во время Нюрнбергского процесса и принудительного покаяния немецкого народа? - Не фашистов, а всего народа, когда Карл Ясперс сказал всем немцам: хватит тыкать пальцем в фашистов, русских, американцев, евреев и других - пора загнуть палец на себя! Неотпетые, неоплаканные, неприкаянные души витают над Российской империей зла, заунывно скребут души живых и жаждут, жаждут их покаяния и суда. Среди этих привидений - и запоротые и расстрелянные Тухачевским тамбовские мужики, и тихие солдаты второй мировой, и лагерные миллионы, и загубленные в болотах на строительстве дворцов и каналов еще Петром - никто из злодеев России не проклят и никто из них не покаялся сам в содеянном. Они лежат, сидят, стоят в своем неподвижном теперь величии, а их жертвы - сотни миллионов жертв! - все не обретают покой восстановленной справедливости.   Неужели так и не будет второго Нюрнберга и придется ждать Второго пришествия?

От той вонючей клетки я отошел шатаясь - я хотел выгнать всех этих зверюг на свободу и сесть за них всех. Пусть самогрыз, пусть встать нельзя - но их-то за что? И сколько звериных душ зависло в воздухе над этим проклятым местом?

Ну, что - по следующей? Кстати: анекдот на эту тему. Штирлиц склонился над картой СССР - его рвало на родину. 

Слово требуха произошло от глагола “теребить” - очищать и вычищать негодное и ненужное.

Ты никогда не видел, как в деревне забивают коров? - да, нет, не буду я тебе этого рассказывать - слишком уж это…Я только глаз их забыть не могу. И последнего мычания. О пощаде. Я в колхозах в общей сложности года четыре провел. Как Бродский в ссылке. И пастухом был, и кормачом, и скотником, а более всего - вакцинацией телят занимался, роды принимал и осеменителем. Да ты не смейся - одеваешь резиновую рукавицу по плечо, сначала возбудитель вкалываешь, потом по самое плечо, а потом девчонка-зоотехник из шланга пускает в корову порционную струйку. Я за день до 300 коров осеменял. Они меня всегда любили. А вот как забивают коров - только пару раз видел и - довольно!

Меж двух столбов - перекладина, к задним ногам привязана веревка и с ее помощью свеже убитую вздымают головой вниз, вспарывают - сколько всего вываливается из туши! И шкуру сдирают, как со святого Варфоломея.

Ливер в деревнях раньше ели, а в советских колхозах - не знали, что с ним делать и выбрасывали собакам. Свиньям. В канаву. И среди всей этой убоинки - требушинка, которую ведь оттеребить надо, очистить как можно быстрей и тщательней.   

Ты помнишь, как нас врачи проверяли перед отъездом, как теребили нас по ОВИРам, на работе и по первым отделам. Это ведь мы с тобой тогда были требухой советского народа, моральной рваниной, нам все делалось так. чтоб мы уезжали умытые слезами и очищенные гневом, унижением и оскорблением. “ПМЖ? - подождешь, падла, никуда не денешься и жаловаться не посмеешь, ненаш человек.”

А еще “теребить” означает - “кастрировать”. И мы с тобой - кастраты, брат. Мы - ни то, ни се. И не американцы и не русские. Там нас обзывали евреями, а здесь не принимают за евреев. Хотя русский иммигрант в США в среднем - еврей, здесь ты не в состоянии быть им. И ты теряешь уже привычную дозу страха и пыха антисемитов. Тебе стыдно, что там, под покровительством действительно демократической страны Америки, разворачиваются новые погромы и в самом центре Москвы, на всех фасадах и заборах чья-то коричневая рука хватает робкие души: “Берегитесь! Завтра! Мы знаем вас, жиды, поименно! Это будет последний ваш день, последний наш бой!!”.

То, что происходит в России, еще Аристотелем называлось охлократией - властью толпы, выдвигающей в лидеры подонков, тиранов и дурафлейтеров.  

Но мы с тобой, брат, кастраты, хотя все еще смотрим программу “Время”, не замечая, что это - дурь, не имеющая никакого отношения к происходящему, все еще хватаемся за “Известия” и приехавших вчера. И как кастрированные коты, мы здесь быстро набираем вес, ты заметил?

По следуюшей? Знаешь, что такое “ни то, ни се”? - четвертинка на троих. Нам это, с тобой не грозит.

А еще требухой называли жадин. Выходит, мы с тобой еще и жадины. Не знаю, как ты, а я действительно - жадина  и последняя требуха. Мне все мало. Глаза не насытятся видеть этот мир, эту красоту, я не могу насмотреться, например, на красивых женщин. Еще один анекдот:

-доктор, от чего это - кругом столько красивых, умных, интересных молодых людей, а меня все на баб тянет? Доктор, наверно, я - лесбиян?

Мы - жадины и по этой причине эмигрировали из России, чтобы прожить еще одну жизнь, заново родиться. Строго говоря, мы могли бы и не уезжать, как то смириться с той жизнью, ну, в самом крайнем случае, пересидеть несколько лет в зоне, сам не знаю, за что. В нас - жажда жизни и жадность к ней. Мы и старую жизнь не бросаем - жалко, жадность одолела.

Я теперь так думаю, что мы, эмигранты, и есть требуха. Кстати, мы здесь себя величаем иммигрантами, а там-то -  проходим как эмигранты. Чего в нас больше? И кто мы по сути? Вот к иммигрантам “требуха” не подходит.  Только к эмигрантам. Требуха - это скорбный гимн эмигрантов и легкая грусть  иммиграции.

 И пусть се. что я сказал о требухе и нас - правда, но есть и еще одна правда. Слово “требуха” сородственно латинскому “strebula” - мясо жертвенных животных. Знаю я этих жрецов - вызывали и нас на партбюро. Они, думаешь, Богу возжигали лучшие куски? - Как же. Они лучшие куски сами сжирали, а Богу - чего попроще, калятинки, рубцов наложат. Требуха, она, конечно, не филейная часть, а, выходит, что именно она и есть Божественная пища. И мы с тобой, брат, - Божественная пища, потому что Он питается нашими мыслями и молитвами. Ну, что, не слетать ли нам за следующей в магазин? Что тут из ближайшего ночью открыто?

 

9.6.96 Монтерей

 

Невада заканчивается, как и началась: казино в стиле миража. Горы приобрели ярко красный цвет. Где-то совсем рядом – удивительный каньон, выложенный красно-розовыми породами, творение Божественной архитектуры, знаменитый Цион – первый национальный парк США, горы покрываются лесами, напоминая Алтай,  погода становится все более русской.  Пошла долина, густо заселенная мормонами, освещаемая серебристыми храмами и, наконец, Солт-Лейк-Сити, столица мормонов. Мы пытаемся выйти на HW-80, но – не судьба, дорога на ремонте. В самом центре города отыскиваем «Шестерку», устраиваемся в ней и отправляемся на ночную экскурсию по городу.

Самое замечательное в Солт Лейк Сити – мормонский центр, залитый серебристым призрачно-лунным светом исполинский собор в окружении служб – библиотеки, музея, информационного центра, планетария или чего-то в этом роде. Стайки молодежи ведут восторженно-возвышенные разговоры между собой, благостный восторг разлит по саду и парку, по заночевавшим пилигримам, по памятникам и оградам, по всему кварталу.

События мормонской истории происходят в Нефи, которую мы проезжали сегодня вечером, в сороковые годы прошлого века. Двум братьям Смит, родившимся в 1800 и 1805 году было дано и один из них сподобился общаться с Богом, а другого, вместе с товарищем, крестил Иоанн Креститель. В 1844 году братьев казнили и это послужило мощным толчком к распространению Книги мормонов.

Перед храмом высечены цитаты из Библии о свободе, связях, законе и пути. Так как «Путь» для меня важней всего прочего, то я и списал цитаты о нем:

Иисус сказал ему: Я есмь путь и истина и и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только чрез Меня (Ин, 14.6)

Иисус сказал ему: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим»: сия есть первая и наибольшая заповедь; Вторая же подобная ей: «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мтф.22.37-39)

Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки (Мтф.7.12)

Еще одна цитата была из Доктрины Книги мормонов, мне недоступной. Вообще, их история и идеология меня заинтересовали и на следующий день я попросил в визитерском центре дать или прислать мне Книгу мормонов.

Вечерний город оказался спокойным, доброжелательным. Мы вкусно отужинали в пабе, обслуживаемые доброжелательным парнем мормонской (угловатой) внешности. Темное пиво «Иммигрантский эль» оказалось просто классным. Жаль только, что «крылья советов по-буффальски» (повсеместно распространенное в Америке блюдо из верхней части куриных крылышек, сильно наперченных) чуть не прожгли дырки в наших желудках.   

 

30 августа, 80365 миль

 

Наш путь на восток напоминает синусоиду: то мы на юг едем, то на север. Вот и опять – путь на Денвер начался с того, что мы возвращаемся на юг, в сторону Лас Вегаса, но только, слава Богу, всего на 36 миль до Прово, где сворачиваем на узенькую HW-6.

Живописная, но узковатая лента вьется меж лесистых гор, сложенных то серыми, то истово-красными породами, скалистыми и щебнистыми пальцами-останцами. Завтракаем в придорожной харчевне, глубинной, как алтайская чайная. Все очень мило и вкусно, правда, мелко-мелко нарезанная картошка явно недожарена, но это ничего.

 

Тюря и окрошка

(из книги “Жратва”)

Тюря - размоченный в молоке, воде или квасе черный или белый хлеб, иногда сухари или хлебные крошки, собираемые скаредной или очень бедной хозяйкой с послеобеденного стола. Для придания хоть какого-нибудь вкуса тюрю либо подсаливают, либо подсахаривают. Часто тюрю из воды забеливают молоком. В пустые щи также иногда добавляется тюря - чтоб в них хоть что-нибудь плавало или затуманивало прозрачное дно. Современная западная тюря называется порридж или сереалсы - злаковые и крупяные хлопья, разводимые в молоке, как правило, сильно снятом и обезжиренном до обрата. Тюря обладает минимальной калорийностью и весьма полезна для пищеварения. Переход детей  от молочно-грудного питания к общему столу на первом году жизни непременно проходит через разного рода тюри (гречневые, пшеничные, овсяные, рисовые и тому подобное), называемые молочными смесями с фирменными названиями и просто так. С гастрономической точки зрения тюря в современном рационе стоит ближе к лекарствам, чем к продуктам питания. По весне, когда горит план по надоям, телят обманывают теплой тюрей вместо молока. Речь, разумеется, идет не о новорожденных телятах, которым все-таки положено молозиво. Разновидность тюри - затируха: мучная суспензия слабой концентрации на молоке, воде или на смеси молока с водой.Особый вид тюри, возникший в недрах тюрем и лагерей,   - размоченный в водке черный хлеб. Четвертинка водки и полбуханки черняшки  способны свалить достаточно крепкого мужика.

Тюря пошла от древнего хлебова - жидкого хлеба, которым питались наши далекие предки на жидких полянах укромных лесных речек. То хлебово пошло одним рукавом в тюрю, другим - в пиво, квас и окрошку.

 

-И почему я такая несчастная? - Вчера принесла платье из химчистки, а пятно так до конца и не вывели. Еще когда на истфаке училась, мне все говорили: “Софа, ты такая красивая, у тебя такой папа, ты-то замуж быстро выскочишь!”, а я только в двадцать семь лет - и за кого? Женя так и провел всю жизнь рохлей, лучше б я за Марика вышла. Мама мне всегда : “путь к сердцу мужчины лежит через желудок!”, а у Жени - язва. У нас дома мама от плиты не отходила, только в ванную, для стирки, вы понимаете? И в магазин, конечно. Папа завкафедрой работал, с утра до ночи, а то и по ночам, а мама - на ней весь дом держался. Все всегда блестит. Все всегда выстирано-выглажено. Все всегда готово и горячее.

А когда я своей семьей стала жить - ну, ничего не успевала: по магазинам - три часа отдай очередям, обед приготовить - три часа, не меньше. Посуду помыть - на час, стирка - день, глажка - еще два дня, вы понимаете? Все помою, протру, а все равно - как чего упустишь, так у него то гастрит, то колики, то несет всю ночь. Котлеты делаю - чесноку ни-ни, чтоб луком не пахло - три раза на мясорубке перекручу, мясо - только рыночная телятина, чтоб воды добавлять в фарш? - только молоко, никогда на сковородке не жарила, только паровые. 

Вообще-то он способный, ему все говорили, надо было сразу после кандидатской докторскую защищать. Он в институте истории мирового пролетариата работал, вы понимаете? Тема самая диссертабельная - “Международный опыт социалистического соревнования в странах-членах СЭВ в период между ХХУ1 и ХХУП съездами КПСС”. Пятилетку бы только поменял да материал обновил - и был бы доктор исторических наук, Ph. D. (history), а теперь ему даже кандидатскую не засчитали. Он хоть и был пару раз парторгом, да какой из него коммунист? Разве настоящие коммунисты такие? Он не то, что узкоколейку построить или расстрелять кого - гвоздя в стену за всю жизнь не вбил, тараканов на давал морить, не кусаются, мол, и не пачкают ничего, не за что их, мол, не при Гитлере-Сталине живем, вы понимаете?

И совсем какой-то непробивной: квартиру кооперативную - мой папа нам сделал, заграницу - дальше Венгрии-Болгарии  так и не съездили ни разу, на машину семь лет в очереди отстояли, а что толку? Одно только - в дачный кооператив попал, да у них весь институт в тот кооператив попал, даже самые ленивые. И ссуду всем дали и построились все вместе. Все с этим Дороховым с ума посходили, а я не понимаю, что в нем такого хорошего? На электричке с Белорусского ехать - больше часа, да там пешком по лесу - полчаса, да до вокзала в Москве - два с половиной часа в один конец получается! И зачем? Комаров кормить? Траву из морковки выдергивать? Не понимаю я этого. Ни ванной. Ни нормального туалета. Помыть, постирать - воду на себе таскать надо. Зачем? Вы понимаете?

А у меня с работой - лучше не вспоминать. Я сколько лет проработала - а все старший научный сотрудник, тут этот Смирнов пришел, без году неделя, только кандидатскую защитил - и нате вам: завсектором, прошу любить и жаловать. Мои статьи по два года лежали - его сразу печатали, только напишет - и буквально через полгода, и за границей его статьи печатали, хотя ничего там особенного нет, знаем мы, как это делается и почему одних печатают, а других нет. Официально, конечно, никакого антисемитизма не было, но на овощную базу меня почему-то чаще других посылали, путевки бесплатные - либо в мае, либо, вы понимаете?, в октябре: конечно, я понимаю, что у других дети, но почему именно мне в мае, потому что я еврейка?

 Диссертация у меня была на стыке научного атеизма и западноевропейской истории - кому нужны эти стыки? Папин хороший знакомый (мой папа спас его тем, что за год до борьбы с космополитами не дал рекомендации в партию, а когда Сталин умер, то дал, ну, вы поняли?), был завкафедрой научного атеизма и потому у меня получилась такая тема - “Исторические особенности и закономерности католического  папства как идеологического оружия господствующих классов в Западной Европе”. Тема, конечно, очень актуальная и с научной новизной, но очень скучная: представляете, за тысячу девятьсот лет сменился двести шестьдесят один папа, их же всех надо как-то периодизировать, типологизировать, а тут папин хороший знакомый возьми и помри на первом году аспирантуры, так у меня ничего и не вышло.

Когда все посыпалось с этой перестройкой, мы сначала думали: то ли в политологию, то ли в культурологию, то ли вообще в Израиль, а потом нам посоветовали в Америку.

И ничего в ней нет хорошего. Конечно, в магазинах выбор получше, но от их мяса я в первый же год столько фунтов набрала, что пришлось всю одежду поменять, так что, это еще как сказать, что здесь цены низкие, вы понимаете?   Английский я и в школе не любила, а здесь без языка никуда в хорошее место не устроишься, вэлфер маленький, не разгонишься, чего мы сюда уехали? - там им сейчас не до погромов, я слышала, у них минимальная зарплата теперь шестьдесят четыре тысячи - вы не знаете, сколько это будет по нашему? - но все равно, это очень большие деньги.

А Женя, представляете, через полгода сбежал. Можно сказать, я его сюда вытащила, никакой он не еврей - у него мать русская, из-под Пензы, руссее не бывает, а он через полгода - фьюить! - и с этой самой. Чего он в ней нашел? Она же на два года старше меня и страшненькая! Не поймешь вас, мужчин, да и не найдешь теперь. Все чего-то боятся, никому слово не скажи, сразу “а я, между прочим, женат”. И чего это я с вами разболталась? У вас там наверно, телефон служебный? - Со своего-то столько не поговоришь. Ну. ладно. Ну, до свидания. Позванивайте, я всегда рада, я всегда дома. Что мне еще тут делать? Ну, до свидания, привет передавайте, ну, все, ну, пока, созвонимся еще как нибудь?  Хорошо? Ну, я рада, что вы мне, наконец, позвонили, а то совсем никто не звонит, ну, все, а то вы никогда не расплатитесь за телефон.

 

Окрошка - летний холодный суп, где в качестве бульона выступает квас, хлебный, яблочный или любой другой, но, желательно, несладкий (более всего подходит знаменитый когда-то квас “кислые щи”) и шипучий, а в качестве заправки - обыкновенный летний салат: зеленый лучок, редиска, не повредит и даже может заменить редиску молодая редька, огурчик, укропчик, прочая зеленушка, крутое яйцо, отварная картошка, сосиски, колбаса или мясцо, любое мясное крошево, все подряд и что под руку подвернется,  со сметаной, разумеется. Окрошка необыкновенно сытна и, если ее переесть (а попробуй не переесть!), слегка даже пучит или, говоря осторожно и по-медицински, окрошка способствует метеоризму.

   Некоторые раскладывают крошево по тарелкам, а потом заливают квасом. Это принципиальная ошибка. Заправку, сметану и квас надо смешать в большой кастрюле, добавить слегонца горчички и - не бойтесь! - хренку и дать настояться в холодильнике до пены и хмельной сыти, хотя бы полчаса.  

  Никому в голову не придет есть окрошку нелетом - осенью, весной или зимой, на нее нелетом и не тянет, а если вспомянется, то “вот лето придет, окрошки поедим!”  При всей обычности и простоте, при всей летней каждодневности, окрошка - веселый праздник лета, радость первым овощам вперемешку с прошлогодними, что, вот и встретились старый урожай с новым, сытое зелье семейного стола.  

- И все, блин, - как вихрь, как смятение. Я, когда Жеку в первый раз увидела в Стэнфорде, на русском семинаре, сначала испугалась: “Танька! Он же - сумасшедший!”.  Он был в каком-то самом дешевом вьетнамском костюме и от него несло кухонной кислятиной. Меня он так и не заметил, хотя я специально села рядом с ним. Ну, очень противно он вонял какой-то кислятиной, не то спинкой минтая, не то тефтелями. Я и не думала, а отбила его у Софы, которую в глаза ни разу не видела и знать не хочу - такого мужика замурыжила!

    На другом семинаре  он сам со мной познакомился, а вечером я опрокинулась,  и мы  с тех пор на всех с высокой колокольни и больше никогда не расстаемся. У него до меня была женой эта Софа, то-же, кажется, не то философ, не то историк, но ведь по-настоящему, он только мой, блин. Подумаешь, и у меня раньше другой был, и все было хорошо, но теперь это все не в счет. Жека - такой страшный бабник, только он не знал этого раньше, не догадывался. Пишет он классно - всякие статьи, или непонятные или смешные, потому что  он очень умный, особенно, когда в очках, но баламут, каких свет не видывал.

    Знала бы, что такие в Америке водятся, давно бы сюда приехала.

    Я, вообще-то, здесь случайно.

    Приехала на похороны отца. Он свалил из Союза лет тридцать назад, я еще пацанкой была. Нас тогда в органы  таскали или на дом приходили и стращали - предатель, изменник, в отца пошел (тот был врагом народа, вот только перед самым побегом отца деда реабилитировали и ученым признали, а сначала в 34-ом расстреляли - нужна их реабилитация, да пошли они!), а чему отец в Америке там мог изменить, если всю жизнь с микробами возился. Микробы, они микробы и есть, они и в Африке микробы. Ну, может,  в Штатах они пожирней, а в Африке позагорелистей, а так - как он их вообще в микроскоп видел?! Мне все время из органов твердили: “говори везде, что отец умер, а то в институт не поступишь”, потом “а то в аспирантуру не поступишь”, “а то на работу не поступишь” - и письма его показывали, что все-таки жив, но читать, падлы, не давали. Я во всех анкетах врала, что он умер, а всем все равно говорила, что он в Америке - в гробу я видала эти органы. И ничего - и защитилась нормально, и на работе все в легкую. Только перед самым ГКЧП опять вызвали в органы и дали его письмо: “читай!”. Письмо как письмо, ничего особенного или шпионского, а я читать, блин, не могу - там в самом начале цифра 127\0. Это он письма нумеровал, ботаник гребаный. Ну, мне продиктовали ответ, а потом, через два месяца я уже сама получила его 128\1. Пока то да се, пока сообразили, что можем и увидеться, бумажки для ОВИРА на гостевую стала собирать - блин, телеграмма: “помер”. От еврейской общины - билет туда-сюда. И еще чек на тысячу долларов. Я все бросила. Визу мне какую-то чумовую дали: люди-то везде хорошие есть, прилетела - и лучше б я опоздала: я-то его все молодым, высоким представляла, а тут лежит, блин, гномик маленький, седенький, весь  замусоленный какой-то. 

   Когда отревелась, люди кругом, Джуйка помогла, работа подвернулась: в гостинице горничной, по шесть баксов в час. Я в английском, блин, - ни в зуб. Немецкий учила. Ничего, выучила: нужда скачет, нужда пляшет, нужда, блин,  песенки поет - надо, так и по-китайски залопочешь. Про специальность пришлось забыть, да  и хрен ли в ней. Теперь на компьютере сижу. Платят хорошо, работа интересная, по делу и в отпуска всю Америку объездила, теперь вот мы решили вдвоем по Европам.

У Жеки там чего-то внутри иногда хнычет, но мы - шашлычок замочим, водочки накатим, и -  как рукой.

  Жизнь летит - только успевай поворачиваться. Я в Америке поняла что, хоть жизнь и убыстрилась, а жить люди стали уверенней.  Тут недавно прочитала в одном журнале  -  нынешние римские папы ( а их, говорят,  было двести шестьдесят с чем-то штук) вдвое дольше прежних служат папами, а ведь у них эта работа пожизненная и счет идет от самого Петра, с тридцать третьего года - самая надежная статистика! Интересно, кто-то ведь изучает их, как мой старик микробов, а ведь они - наместники Божии!

Мне всего пятьдесят стукнуло, я еще молодая, у меня  все, блин, впереди, а все, что и было плохого, кончилось и не вернется больше никогда.

          

Монтерей, 2 октября 1996 года

 

Мы долго никак не можем выйти на искомый HW-70. Дорога идет по широченной долине на юг. На запад полого уходит хребет, отделяющий нас от вчерашней дороги, слева – отвесные склоны другого хребта, типичная куэста с плотным верхним слоем и вымываемым основанием. Впереди маячит гигантский утес, мы постепенно приближаемся к нему, огибаем, и, наконец, сталкиваемся с HW-70. Позади – около ста миль полного, чисто ютанского безлюдья.

HW-70 - никого и ничего. 150 миль без сервиса и заправок, с очень редкими встречными машинами. Ограничения скорости – не более 75 миль в час и не менее 45, потому что, если ехать медленнее, то никуда уже не доедешь. Перед нами разворачивается учебник по геологии и я не знаю форм гор, не представленных здесь. По задавленным животным можно изучать местную зоологию, по ветровому стеклу, фарам и радиатору – насекомоведение, а вот насчет всего остального... ну, пожалуй, можно еще изучать шизофренические формы пустоты.

И в этом вакууме движения нас останавливает полицейский. Не просто полицейский – шериф. Превышение скорости на двеннадцать миль. Я пытаюсь ему объяснить, что тут под горку, а у нас тормоза не работают, но, слава Создателю, ему мой английский почти недоступен. Узнав, кто мы, откуда и куда движемся, он, решив, что этим самоубийцам уже никакой штраф не поможет, великодушно отпустил нас. Очень симпатичный человек, с усталойулыбкой и добрым прищуром глаз, как у дедушки Ленина, полицейская форма ему явно к лицу, а пистолет очень идет с этими брюками. В семье у него – полное благополучие, согласие и спокойствие. Жена и детишки ждут его с опасной работы и верят, что никакие русские и гризли не могут причинить ему  вреда.

К обеду мы достигаем Великого Перекрестка. Не знаю, почему он так назван, но мне хочется думать, что это – водораздел между Атлантическим и Тихим океаном, хотя подобного рода водоразделы обычно занимают обширные пространства. Например, водораздел между этими же океанами в Евразии растянулся от Урала до Якутии.

Пересекши реку Колорадо, мы поднимаемся в горный заповедник по опасному серпантину. С верхотуры открываются чудовищные и прекрасные виды каньонов, долины Колорадо и дальнего куэстового хребта. Природа позаботилась о досуге американцев и понаделала им здесь, там и сям, всяких тектонических  чудес и эрозионных аттракционов: величественных провалов, монументальных останцов, радужно-красных складок и ниспадающих  драпировок осыпей.

За городом мы искупались в озерце в зажатой долине Колорадо и лишь к вечеру начали путь по этой долине к Денверу. За Гленвудом пошли лыжные базы и городки. Предчувствуя недоброе, мы свернули в один из них в поисках ночлега. Это был Фриско – очень уютный городок, горный вариант калифорнийской Кармел. Отельчики, магазинчики, забегаловочки – все дома и домишки сложены из здоровенных бревен, многие обложены валунами. Архитектурный стиль – смесь ковбойского с альпийским. Все так мило и уютно, но все так занято – и эти барчики и салуны, увы, не для нас. Что же здесь происходит зимой, если и в межсезонье все забито до отказа?

Мы мчим тоннелями и серпантинами вниз, к Денверу, распахивающемуся в предгорье морем огней.

Все «шестерки» в городе заняты – последний уикэнд лета, футбол, баскетбол, бейсбол, какой-то местный праздник, длинный уикэнд праздника Труда – на Денвер свалилось столько счастья и гостей, что еще двоих он не выдерживает. Нам предлагают переспать в парке, но...нашлось-таки место для нас в сомнительном мотеле близ даунтауна, на Бродвее, забитом наркоманами, проститутками, замарихуаниными барами и сомнамбулического поведения хомлессовцами всех полов.

Устроившись на ночлег, мы плутаем по городу в поисках ночного магазина, все-таки находим и устраиваем скромный ночной шабаш по случаю первой половины пути. Завтра – день отдыха. И мы накатили.

За Дайяну, Царствие ей небесное, за то, чтоб толпа отдыхающих и шатающихся по Америке по такому случаю сократилась, за то, чтоб Свердловск переименовали в Принцессе-Дайянск, за штат Столетия, в котором пребываем.

  

31 августа, 80935 миль

 

Денвер очень напоминает Тамбов, но только погодой. Невыразительный даунтаун, бесконечный мексиканский чайнатаун, не город, а сплошная окраина. Зато здесь самый дешевый бензин – всего 1.15 за галлон (у нас в Монтерее – 1.40).

Мы едем на юг – в Колорадо Спрингс. Штат Колорадо застроен поселками и хуторами все того же альпийско-ковбойского стиля. Много немецких топонимов – наверно, этот край осваивался немецкими колонистами. Попадаются и пятна «полей чудес» – вот откуда черпают свои идеалы жилья наши «новые русские». Мы катим зелеными полями, битком набитыми, наверно, колорадскими жуками, в позабытьи и забвении недавнего прошлого и скорого предстоящего. Это и есть настоящее путешествие, когда не помнишь уже откуда, куда и зачем и лишь плывешь в настоящем и по настоящему.

 

Лимита

Как сладко и жарко!

В комнатенке у бабки Пелагеи, ах, как сладко со Славкой, когда он вернется со смены со своего реактора. Мы растелешимся на простынях и жаримся, да и натешимся друг другом, до отключки, до полного обморока. Мы всего третий месяц, как поженились, и сразу сюда, из родной деревни, а что там делать?, все поспивались, а мы со Славкой, как поженились, так он по оргнабору сюда, потому что холостых хоть и берут, а женатых охотней – пьют меньше.

Как сюда приехали, нам земеля шепнул: лучше комнатенку где у какой бабки сымите в деревне, только не в общагу. Ладно шепнул – я потом у старшего брательника своего в общаге побывала. Дом – махина, этажей четырнадцать, наверно, а вонища стоит, хоть святых выноси. Канализация не работает или в засоре еще со строительства, в толчках говны стоят несмываемые, воды-то в кранах тоже нет, ее ведрами с подвала таскают, а уж детским несет – непереносимо, такая кислятина. Мы всего одну ночь у брату переночевали – и подавай бог вон ноги в руки, ни глазу не сомкнули, кругом такой скрип стоит, все детей делают, чтоб скорей на очередь на квартиру стать.

А мы бабку Пелагею нашли, по окрестным деревням пошли и к вечеру нашли. Ну, и что, что до работы Славка семь километров прет, подумаешь, семь километров!, зато – в деревне, почти как дома. Бабка Пелагея с нас всего по тридцатке берет за комнату, я на бетономешалку оформилась, но не работать, а чтоб стаж шел и на очередь быстрей поставили, раз мы двое числимся, за это еще по десятке в месяц прорабу платим, а Славка – маляром, его быстро научили, девяносто в месяц грязными, семьдесят четыре сорок чистыми на руки, да кварталка, да прогрессивка, да тринадцатая будет, мы прикинули – в месяц почти сотня набегает после всего этого. Он у меня не пьет, только по праздникам, ну, и еще в аванс-получку. А мы с ним, как он придет со смены, пачку пельменей навернем – и в койку, до самой ночи.

А мне рожать скорей надо. Я – девка здоровая, тело изо всех одеж так и прет, мне бы только родить зараз побольше, двойню, а еще лучше – тройню, тогда вмиг четырхкомнатную дадут и ссуду безвозмездную. А то придется по одному три года рожать, нет чтоб одним махом – и с плеч долой!...

У бабки Пелагеи в летней пристройке городские дачничают: муж и жена с дочкой. Он какой-то там не то кандидат, не то профессор, лысый и старый-престарый, ему, наверно, уже лет тридцать. Он как-то впопыхах сунулся за нашу занавеску, я как раз Славку со смены в койке ждала, ну, и, -- а, что меня, убудет от этого, что ли? -- мне не жалко, а ему приятно было, у него-то жена – кожа да кости, рыба отмороженая, хек серебристый, а тут – парное тело, прямо из-под коровки. Пару раз он еще залетал, а потом они съехали к себе в облцентр.

Мне, когда срок подошел, пришлось дородовой отпуск прорабу-жмоту отдать, он шибко кричал, что мы его подставили, что он уволит, но бабка Пелагея, она зря что ли председателем колхоза после войны была?, она все законы знает – на сносях не уволишь. А уж послеродовой моим полностью был, и стаж не прервался. Ванька родился черненький, а Женька – светленький. Нас сразу на трешку на очередь поставили. Бабка Пелагея загнула за двойню с нас полтинник, да мы через полгода от нее съехали в новую квартиру, на второй этаж, и Славке на работу – почти пешком, рабочим автобусом десять минут. 

В городе, конечно, хорошо: газ, две воды, правда, горячая редко бывает, торговый центр. Я своих в пятидневку устроила, коренщицей устроилась в столовку – теперь не только пельмени едим, а то ведь чуть не два года на одних пельменях! Встали на очередь на ковер, на цветной телевизор, на холодильник и еще на гарнитур, вот смеху будет, если все сразу прийдет – деньги-то откуда?

Летом пацанам уже больше чем по году было, а мне опять срок подошел, так я их к маме отвезла. Там у нас – чудеса. В колхозе-то, не то, что всю скотину в Казахстан продали – навоз весь распродали и даже вывезли. Раньше на МТФ, на звероферме нашей – трактора в навозе топли, а теперь – голый бетон, только вонь в него въелась. Зато Свинокомплекс начали строить, самый большой в мире, на сто тысяч голов. При нем рабочий поселок. Народу понаехало – добились, что это всесоюзная ударная, им дома пятиэтажные рядом с нашей деревней понастроили, по шесть соток земли для дач выделили, из райцентра каждый день цистерна с молоком приходит, автобус пустили, говорят, дорогу новую заасфальтируют. Я Славке говорю, может зря на реактор уехали, а он: все равно жилья б не дали на Свинокомплексе – только лимитчикам приезжим.

Когда Катька родилась, Славка уже на реакторе работал, в вохре. Сутки в смену, трое – дома. Заказы продовольственные пошли, путевки в Гагры. Через три года обещали в заочный пединститут направить, в облцентр, чтоб диплом был и в первый отдел перейти. Пацаны, когда в школу пошли, в минсредмашевский пионерлагерь в Анапу стали ездить, когда на одну, а то и на две смены.

И все у нас шло хорошо и не хуже других, а потом враз – на нашего Ванечку все с неба камушки. Мы – не Чернобыль, о нашем реакторе почти никто ничего не писал и по телику не показывал. А, говорят, почище Чернобыля шваркнуло. Славка с Катькой в месяц облысели. Хорошо, дело летом было – пацаны в Анапе, а то бы и им досталось. С меня, как с гуся вода. Только потом немного грудь обрезали.

Бабахнуло в реакторе, как с «Авроры» -- перестройка началась. Сначала водка пропала, ну, мы, конечно, приспособились. До взрыва Славка почти совсем не пил, только по пятницам и после дежурства, а после облучения, сами понимаете, только на водке и держится. С ним теперь не сладко и не жарко, у нас на реакторе теперь все, наверно, такие. Потом пошла госприемка. Потом – рынок, приватизация всякая; короче, вроде как стаж идет, когда-то что-то, гроши какие-то платят, а вроде – совсем безработные.

Не ждали - не гадали, на Катьку вызов из Америки пришел. Благодетели заокеанские хотят ее лечить и учить. Ну, мы прикинули – пускай едет. Может, и нам с той Америки что перепадет.

И ведь точно.

Два года мы с ней перезванивались да переписывались, а потом благодетели и нам прислали гостевую визу. Тут уж мы все заранее разузнали и разведали. Лучше всего – евреями прикинуться. А что? -- Евреи, говорят, тоже люди. У нас на реакторе их полным-полно. Продали все, до нитки, и шесть соток своих – тоже продали. Славка сначала выкоблучиваться стал, потом согласился: я в деревню съездила, нашла мужика потрезвее, инженера со Свинокомплекса - в Америке перво-наперво родить кого-нибудь надо. 

Осели мы в Калифорнии, у черта на рогах, дальше и не придумаешь. Благодетели нам квартиру на полгода сняли, что-то еврейская Джуйка подсобила, адвоката нашла, чтоб нам беженцами стать. В Америке главное – не работать, точнее, не светиться с работой. А то вэлфер отнимут.

Данька родился сразу американцем, а нам еще ждать и ждать своего гражданства. Кэт в частной школе учится, Джон и Джек в хайскул пошли. Джон  как был, так и остался балбесом, кроме машин и рева в наушниках, ничего не знает, а Джек, видно, в того лысого кандидата пошел, всех в школе перегнал и в колледж подался, уж, не знаю, на кого.

Мое дело маленькое – за Даньку платят, за вэлфер – платят. Страховка – бесплатная. Что Славка зарабатывает, о том никакая социальная служба не знает, потому что на чужую фамилию оформлен. Живем тихо, небогато, но и не как там.

 

Монтерей, 4 августа 1997 года

 

Мы решили искупаться – выходной у нас или нет? Первое озеро озеро оказалось рыбным, Очень рыбным – здесь рыбу ловят сразу горячими сковородками. Следующее озеро под названием Монумент – для купаний. У заколоченного по случаю праздника, последнего уикэнда, Дня Труда, последней субботы лета, футбола, баскетбола и бейсбола вместе взятых, сельпо мы сталкиваемся с семейной парой – молодые супруги едут из Торонто в Сан Диего, Калифорния. У них – две легковухи, явно доставшиеся им по завещанию, на прицепе – кубометр U-Haul (эта фирма предоставляет для перевозок на любые расстояния контейнеры или автофургоны разных размеров: сам грузи, сам вези, сам разгружай – от прицепного кубометра за 9.95 в сутки + мильяж до грузовика с настоящим контейнером за 49.95 в сутки + мильяж; машины U-Haul встречаются на дорогах чаще всех, даже чаще фургонов фирмы «Ryder», которая всю перевозку  берет на себя).

 - Где тут автозаправка у озера?

 - Да мы сами ищем озеро у автозаправки

И мы пустились в дальнейшие поиски. 

     Наше озеро нашлось. Конец августа. Цветут  одуванчики, ветерок, приятная свежесть нежаркого лета. Две девчонки, видя, что мы купаемся, несколько раз попытались сделать то же самое:

    -ну же! Раз они могут, то и мы можем! 

Но, дойдя до писек, они с ужасом и криком выскакивают из воды.

На заправке (она, действительно, рядом с озером) взяли урок народного американского:

«Before get a gas oked prise»

Все в этом языке можно оглаголить, даже О.К.

Нет, не нравится мне уикэнд и отдых в штате Колорадо: даже в универсаме ни вина, ни другого алкоголя, только пиво и только очень плохое. В будни выпивку можно купить только до семи. Вот он, зрелый и развитой капитализм, звериный оскал империалистических джунглей, куда только политэкономия капитализма смотрит!?

Мы покружили по полусонному городу в поисках жилья и в конце концов остановились в мотеле «Семерка», точно таком же, как «Шестерка», но дороже. После обеда прошла сильнейшая гроза и мир посвежел.

Кажется, здесь олимпийская деревня была превращена в тюрьму. Наши газеты долго кричали об этом кощунстве, не замечая того простого факта, что, оказывается, в Америке тюрьмы очень комфортабельны, не чета отечественным.

Сейчас здесь межсезонье, как январь на средиземноморских курортах. Делать здесь, действительно, нечего, мы устраиваем себе прекрасный ужин с поросячьими ребрышками и обсуждаем универсальный состав американского города, независимо от его размеров и функций: даунтаун, мотор-сити, шопинг-центр, чайнатаун, оздоровительный комплекс, малоэтажная селитьба. И в каждом городе – одна и та же инфраструктура, складывающаяся из сетевых бизнесов:

Макдональдс и прочие fast food

бензозаправки

авторемонт и торговля автомобилями

торговые плазы сетевых магазинов-монстров

придорожные мотели и отели

банки

аэродромы

прачечные

китайцы  

 

1 сентября, 81060 миль

 

От Колорадо Спрингс начинается Великая Равнина – плоский агропейзаж, очень напоминающий Поволжье или Украину. Здравствуйте, уважаемый Канзас и почтенный Библейский Пояс!

Рельеф более, чем монотонен – по одной горизонтали на каждые пятьдесят миль. Чем дальше от гор, тем интенсивней сельское хозяйство. Пастбища с одинокими бычками и табунами в 1-5 голов сменяются подсолнечником и кукурузой. В Лимоне мы вернулись на Семидесятую дорогу. Редкие фермы в окружении сельхозтехники сменяются тем, что принято у нас называть центральными усадьбами, а здесь это – очумелые недогородки-передеревни.

 

Маята

 

Всего  полгода прошло, как мы в Америке, а у нас уже – и машина, и водительские права у обоих, и квартира прекрасная, лучше, чем наша московская трешка, и дети в школе всех догнали и перегоняют теперь, а тут еще сразу – чековая книжка и кредитная карточка пришли.

И я поехала в наший торговый центр обновлять свои банковские возможности.

Когда я вернулась из парфюмерного магазина, где купила всякой прекрасной ерунды аж на семьдесят пять долларов (могу я позволить себе, наконец, подарок!?) и собралась уже завезти машину, сзади, на заднем сидении я увидела его.

Он вынырнул, прячась до того на полу, неожиданно и страшно. Я тихо ойкнула и как-то вся опустилась внутри себя.

--ш-ш-ш – и дальше он заговорил по-английски и я ничего не поняла, потому что у меня и так очень слабый английский, а он говорил с мексиканским акцентом, очень быстро, но даже, если бы он говорил нараспев и по-русски, я все равно ничего бы не понимала – в голове у меня была давящая пустота, от которой хотелось блевать.

Он говорил и говорил, кажется, угрожал или сердился, чего-то требовал, но я никак не могла врубиться и даже, если честно, не хотела, потому что он требовал явно чего-то опасного от меня. Я только бормотала: «don’t understand», непрерывно, как заклинание, как «чур меня».

Тогда он достал финку. Настоящую, с острым загнутым концом и широким стоком – я такие видела в кино и на ТВ у гангстеров. Холодное лезвие уткнулось мне в шею ниже левого уха, и я как-то немного успокоилась. Теперь он говорил медленно, и я стала улавливать некоторые слова. Мы должны пойти в магазин вместе, и я должна купить ему одну вещь.

Мы вышли из машины. Одной рукой он поддерживал меня за локоть, чтоб я не сильно качалась, другую, с ножом, держал в кармане.

Мы вошли в какой-то магазин. Он выбрал огромный телевизор и повел меня к кассе.

-Help me. – еле слышно выдавила я из себя кассирше, но он тут же затароторил с ней, я только поняла, что он мой помощник, так как я плохо говорю по-английски.

Я расписалась на протянутом мне чеке, все остальное говорил он, и мы вышли.

В машине он заставил меня выпить какой-то крепкой вонючей дряни, наверно, их кактусовой водки, я сделала два глотка и почувствовала ватное отупение и безразличие.

В другом магазине он купил компьютер.

Потом мы покупали мебельный гарнитур, холодильник, стиралку, мужскую и женскую одежду, были в ювелирном магазине.

После каждого магазина он заставлял меня пить эту противную текилу. Вел машину он, потому что я уже еле стояла на ногах и больше не пыталась просить помощи у продавцов и кассиров – это было бесполезно, он все равно тут же встревал и начинал все перевирать по своему, а у меня, чем дальше, тем меньше оставалось слов и сил для сопротивления и попыток спастить. И он не выпускал правую руку из кармана, где была финка.

Моя карточка быстро кончилась и мы перешли на чековую книжку. Там лежало сорок тысяч – наша московская трешка. И мы растратили почти все эти деньги. Уже начало темнеть, когда он привез меня к банковскому автомату и я сняла свои последние деньги наличными.

Потом мы поехали по какой-то лесной дороге, петляя зигзагами, и я подумала, вот она какая, дорога в смерть, затем свернули на гравий и остановились. Он выключил мотор и мне стало страшно. Я знала, что сейчас будет, но не верила в это и все, что происходило сейчас и до того, я знала заранее, но не могла в это поверить. И дети ужедавно вернулись из школы, и Сережа пришел с работы, и наверно, волнуются, и уже обзвонили полицию и больницы, а меня все нет, и они ищут меня и сейчас найдут и спасут, но я и этому не верила. Он вышел, обошел машину, открыл дверцу с моей стороны и выволок меня вон.

Я не могла сопротивляться, когда он трахал меня на капоте моей машины, я ничего не чувствовала, только маяту, только боль внизу живота и желание выблевать из себя текилу.

Наконец, он кончил.

«Наверно, отпустит» -- зачем-то подумала я, и тут острая боль вонзилась в меня.

 

Труп женщины, сильно исклеванный вороньем, был найден через несколько недель и по остаткам и клочьям одежды опознан родными. Прошедшие ливни смыли все следы исчезнувшей машины и преступника. Дом, куда из магазинов доставлялась мебель и другие вещи, стоял пустой.  

  

Монтерей, 16 сентября 1997 года

 

В Russell мы свернули в уютный ресторанчик. Белинских и чернышевских среди публики – поровну. Заказ пришлось ждать долго.

-В чем дело?

-Зато это будет реальный стейк!

 Нам подали «малый стейк» – ровно в полгодовалого теленка, и пол-цыпленка грудой в десяток гусей. Хорошая страна Канзас – умеет поесть. 

Столица штата – Тореса, не то парк, не то действительно городок. Дальше пошла турникетная платная дорога. Вскоре мы поняли, что. чем дороже дорога (эта стоила 1.75 за 54 мили), тем в большей степени она ремонтируется,а, следовательно, заужена и ограничена в скоростях.

Канзас Сити лежит сразу в двух штатах --- Канзас и Миссури (американцы говорят «Мижюри»). Позже мы обнаружили, что и Чикаго, и Нью-Йорк расположены в двух штатах. Дело тут не только в налоговых уловках, но и в характере границ: все российские границы – контрастны и бездеятельны (они даже видны из космоса как заросшие полосы), все американские границы – повод для коммуникации и обмена.

Мы проскочили весь город, где-то слева мелькнула Миссури, пронесся мимо нас и над нами средней увесистости даунтаун и на миссурийской окраине города мы затихли в душной и влажной ночи, в «Шестерке», оккупированной всякой ползучей, летучей и стрекочущей нечистью. Похоже, что климат в Америке – не лучшее, что открыл для нас Колумб.

 

2 сентября, 81720 миль

 

Ранним утром прошел сильнейший ливень с грозой. С точки зрения почти совсем мною забытой метеорологии, это означает прохождение фронта и обложные дожди шириной 300 миль. Чтобы избавиться от этой напасти, надо ехать пару часов со скоростью не менее 80 миль в час (этот прогноз оправдался, и мы действительно обогнали фронт и шли, лишь видя грозу сзади или слева от себя).

Постепенно мы начали преодолевать звуковой барьер – различаем в речи американцев не только бульканье и бормотание, но и отдельные слова.

Когда появилась Миссури, приятель посмотрел на меня с укоризной: я обещал ему Великую Реку, а под нами – обыкновенная Ока, правда, левый берег непривычно скалист и обрывист. Когда же мы пересекли Миссисиппи, по географии был нанесен смертельный удар и она перестала быть наукой – Величайшая Река оказалась очередной Окой. Теперь понятно стало и странное название штата Миссури – «Покажи-ка мне»: а чего тут показывать? Кому нужны еще две Оки?

Кстати, в этом штате очень много чисто немецких названий: Deutschheim, Hermann и т.п. – немцы появились здесь до отмены рабства или позже?

Приняли ланч мы в Сент Луисе, в «Steak&Shake» -- пионере fast food в Америке, если верить рекламе и тому, что фирма существует с 1934 года. От обычного Макдональдса или Бюргер Кинга это заведение отличается только тем, что здесь обслуживают официантки. Во всем остальном – точно такая же дрянь. Американская кухня построена на презрении к материализму и эмпириокритицизму, уж, не знаю, как это можно так линчевать свою плоть этими ланчами?

Приятелю моему до зарезу понадобился компьютер «Либретто» – последняя выдумка японцев. Он с Монтерея не пропускает ни одного магазина в надежде купить эту дурилку. Ради нее он даже готов сойти с трассы и рвануть в какой-нибудь Даллас или Ньюстон, если бы ему сказали, что там их еще не расхватали. Вот и в Сент Луисе – ну, что ему Сент Луис? Что ему Иллинойс – земля Линкольна? «Либретто» ему подавай! И мы опять заторчали в магазине электробытовых приборов. Тут я обнаружил целую полку с CD: «Гайдн для чайников», «Моцарт для чайников», «Прокофьев для чайников»...хотя именно на чайников несчастные классики и не расчитывали. И я решил, коль на то пошло, как только выдастся свободных пару дней или часов, непременно написать толстенное пособие «Чайники для чайников»...собственно, это-то вы сейчас и читаете.

Сент-Луисский даунтаун – ну, совсем как все остальные даунтауны. Отлична только одна деталь – гигантская арка, скорее всего символизирует слияние двух Ок – Миссури и Миссисиппи. Город застроен многоэтажками тускло-багрового цвета и очень напоминает Хайгетт в Лондоне, рабочее предместье.

280 миль до Чикаго – скучнейший агро-индустриальный пейзаж по обе стороны ухоженной дороги.

В самом Чикаго мы попали в круговорот платных tollways. Вообще-то, несмотря на то, что один из нас обладал географическим идиотизмом, а другой был лишен его, но зато владел всеми остальными в совершенстве, особенно забывчивостью и рассеянностью, мы редко ошибались в городах и хитросплетениях хайвэев, а тут пришлось дать круголя вокруг аэропорта О’Хари, по слухам, самого большого в мире. Во всяком случае мы сами видели, как на посадку почти одновременно, один за другим, садилось сразу восемь самолетов.

После устройства в своей заветной «Шестерке» рванули в даунтаун – огромный светящийся призрак на берегу Мичигана.  Есть какой-то нелепый, ненужный, жуткий контраст между космической красотой даунтауна и его угрожающей ночной пустотой, мертвецким неуютом.

Пустынные улицы, опасные редкие типы, зияющие пустоты ярко освещенных изнутри билдингов, скрежещущее железо  спрута подземки над головой.

В Чикаго прохладно, Мичиган штормит, как настоящее море, и вся набережная залита и трепещет от гулкого прибоя.

Кузькина мать

(из книги «Выпивка»)

 

Мы сидим, но не как положено, на кухне, -- в Америке на кухне не посидишь, а неподалеку от нее. Ко мне случайно залетел в гости знаменитый профессор по ядерной экологии, член и лауреат, гражданин Свтой Земли и все такое прочее, который был когда-то простым студентом университета, моим однокашником и евреем. Теперь-то он – иудей, серьезно обсуждающий проблему, кошерно ли червивое яблоко с точки зрения ортодоксальной экологии, а раньше, в прежние времена...И мы предаемся субботнему пивососанию под воспоминания:

Вот ты говоришь: ««Кузькину мать» при Хрущове в Арзамасе сварганили, а рванули на Новой Земле». Что верно, то верно, на Новой. Только там же ее и сварганили. И не физики-ядерщики, а мы втроем – радист Серега, Володька-художник и я. Я ведь, когда после университета в армию загремел, по специальности синоптиком работал на Новой Земле.

Нам  там хорошо было. Никакой строевой. Серега Би-Би-Си ловил – кто их там задержит? Володька сначала всякие плакаты рисовал, гвардейцев пятилетки. А когда Ленина маслом по холсту выдал, то совсем захорошел – портреты рисовал. И Cамого, и замполита, и других офицеров, а потом их жен, детей. Словом, фронт работ себе создал до конца службы. А у меня и вовсе никаких забот – Новая Земля она и есть Новая Земля. Всего два сезона: или снег идет или он лежит.

Все хорошо. Особенно с харчами. Страна колбасу вареную вместо мяса ест, а у нас – сырокопченая, как в Кремле,  севрюга в томате чуть не каждый день, тушонка, за которой 250 миллионов человек перед каждым летом гоняются. Одно плохо. Борт из Амдермы приходит только летом и выпивки, сколько б ни завезли, хватает только на половину межнавигационного срока.

    Ну, мы и придумали. Сидим как-то в радиорубке, пульку расписываем, слушаем, что про нас клевещут. Володька и говорит:

-Я зав. пищеблоком за молочную канистру нарисовал.

-Цветы ставить в нее будешь?

-Меня моя бабка в деревне учила: на кило сахара три литра воды и тридцать грамм дрожжей – через две недели три литра браги по 20 градусов крепости каждый.

-И все?

-Ну, можно еще закусывать.

-А где?

-Ты под сценой в Доме офицеров был?

Жили мы втроем в этом самом доме офицеров, над зрительным залом и, конечно, знали его, как свой карман, даже лучше, потому что в кармане – ну, совсем нечего знать. Под сценой в пыльном промежуточном пространстве валялись сломанные стулья, какой-то реквизит, хлам декораций и прочая пыль несбывшейся гарнизонной жизни.

После тщательной технологической разработки каждый выставил свой пай: Володька - канистру,  я – шаропилот (это такой здоровенный гондон, который может раздуваться до 200 метров, чтобы при вертикальном взлете снимать метеопоказания со всего восьми-девятикилометрового слоя нижней атмосферы) для собирания в себя сивушных паров, Серега купил виноградный сок, дрожжи и сахар. Идея виноградного сока нам троим очень понравилась, потому что по молодости мы очень берегли здоровье.

Положили, что процесс будет идти две недели. И каждый день проверяли его ход. Шаропилот раздувался, постепенно заполняя собой все подсценное пространство и это вселяло в нас уверенность в завтрашнем дне и вообще светлом будущем до прихода борта из Амдермы.

А тут – отчетно-выборное партсобрание. А в армии кто не в партии? -- Только комсомольцы.

У нас брага, считай, готова, а у них на этот день – партсобрание отчетно-выборное. Вот непруха!

Ладно, в ту ночь мы заигрались и спать легли поздно, часа в два, наверно. Только заснули, как рванет! В Норвегии опять, наверно, все окна вылетели от этого грохота.

Первая мысль – война. И не только у нас эта мысль. Весь гарнизон через две минуты в Доме офицеров собрался. А там амбре стоит! Ну, ты понимаешь... Гвозди мы не учли, а они, заразы, вбиты были по-советски: сверху нормально, а снизу не загнуты, торчат. Ну, мой шаропилот на один из них и напоролся, как на вражескую мину. В канистре, из-за взрыва и взрывного вакуума  -- ни капли.

Замполит в истерику:

- в канун отчетно-выборного! Это – политическая провокация! Под трибунал пойдете!

     А Володька как раз портрет его жены никак не кончал. Ну, думаем, --  штрафбат.  

     Тут Сам, молчал-молчал, а потом:

     -Уткнись. Не видишь – у пацанов и так горе.

     Ничего нам не было. Показали мы миру и гарнизону «кузькину мать» и больше не экспериментировали. А ты говоришь – «Арзамас-16». Наша это работа.

 

21 мая 1997 года, Монтерей

 

      

Поздно вечером, а, может, уже и ночью, учинили ужин в полупустом ресторане «Голубые ангелы», в чайнатауне.  Зал декорирован для съемок в стиле мрачного ретро. За соседними столиками шумит неголодная и трезвая молодежь (одна бутылка пива на пятерых), стоит легкий табачный угар. Нас обслуживает старая сербка:

-Горбачев – велике говно

Что туту добавить?:

-Ельцын тоже велике говно

По ее твердому убеждению, магометане всего мира  оплатили и развязали войну в Югославии, а славяне и вообще христиане не поддержали сербов – братьев по вере и крови. Югославская война – сугубо религиозное явление, что выглядит дико в наш атеистический век.

 

3 сентября, 82323 мили

 

Америка – страна контрастов и противоречий. Только вчера мы еще жарились и плавились, а сегодня холодрыга – 16 градусов по Цельсию. С утра приехали на огромную торговую плазу – около полусотни гигантских сетевых магазинов-ангаров. Мне жаль ног и времени, поэтому, пока шел безуспешный поиск японского чуда «Либретто», я, устакавшись в машине, досмотрел сериал мыльной оперы своих сновидений за последнюю неделю. 

Основная часть жилого Чикаго – многоквартирные дома, кондоминиумы и коттеджи разного калибра и достоинства. Все это – добротно скроено и, чем дороже, тем просторней расположено и зазеленено. Особняки ухожены до респектабельности, а порой и до фешенебельности. Преобладает лондонский стиль – темно-грязного цвета кирпич в мелкую полоску.

Город, американский город, такой, например, как Чикаго, и в Чикаго это особенно чувствуется, живет как пульсирующий, вибрирующий, дышащий оганизм, спрут, втягивающий утром в свою сердцевину, в даунтаун, в это копошащееся чрево, муравейник, мясорубку, управляющую невесть где расположенными делами, работами и производствами; в этом кипятильнике люди суетно делают вид,что работают, а не зарабатывают деньги, идет свистопляска коммуникаций, связей, отношений, люди строятся в иерархические пирамидки и прикидыаются равными в социальных этажерках, на полочках и жердочках поднебесных этажей, давятся в сабвэях и пиццериях сэндвичами и газетами, чтобы вечером спрут выплюнул их, изверг из своих жерл и щупалец, выдавил из своих наростов и карбункулов, как отработанный гной, и они, затихши и рассосавшись, приникли к телевизорам. Женам и тайным страстям своим в уединенной индивидуальности – особняка, коттеджа, квартиры, угла – в зависимости от достатка, но это и не важно и непринципиально. Важно побыть одному. Смыть с себя ядовитые соки спрута, показаться самому себе человеком...

Город воспитывает своих горожан, свой материал, до фаршеобразного однородного материала, частицы которого неотличимы друг от друга даже в самой интимной близости и молитве. Город дает им всем одинаковое, калибрующее их образование, они читают совершенно одинаковую чепуху в газетах, журналах и  книгах, если вообще берут это в руки, они смотрят кино и ТВ, делающие их соучастие в жизни равноправным и равномастным, их окружают стандарты и нормы, настолько вьевшиеся в жизнь, настолько мимикричные, что никогда не замечает этих шаблонов, они все встроены в технологии и инфраструктурные сети, как мухи вплетены в паутину. И чем сильнее они сучат лапками, тем больше паутины налипает на них.

Кто не попал в этот ежедневный насос, в эту хлюпающую каждое утро и каждый вечер помпу, тот превращается в маргинальную шелуху, отмирающую оболочку, окружающую даунтаун, оседает в чайнатаунах, мексикантаунах и прочих брайтон-бичах, никчемную и неприкаянную. И у всякого иммигранта есть этот выбор – либо встраиваться в Город, в спрута, либо отсиживаться в говне и болоте ошметьев своей культуры и цивилизации. Мечта каждого иммигранта – как можно быстрей стать пищей спрута. Но тут есть одна любопытная проблема разногласия между реально происходящим и пониманием этой реальности:

 

 

вписывается в американский образ жизни

не вписывается в американский образ жизни

понимает, что

агент

жертва

не понимает, что

дитя

простак

 

Чикаго только начинается в Иллинойсе, а заканчивается в Индиане, штате хужеров. Белогазая чудь, мордва неумытая, рязань косопузая и пошехонье – если все это слить в одну пробирку и перелить из Старго Света в Новый, то получится хужер.

На противоположной стороне дороги столкнулись два трака, не столкнулись, а просто один въехал в другой. Это создало пробку на два десятка миль и все хужеры застряли на четыре часа, оставив город без кока-колы, гамбургеров и заомороженной пиццы. 

Мы шли по HW-94-Восток на юг, пока она не свернула-таки на восток и не слилась с нашей  старой знакомой HW-80: в Сан-Фанциско мы вышли на нее с юга, а в Чикаго – с севера, но мы тут же ее опять потеряли.

HW-80 – настоящий символ Америки.

Во-первых, она здесь платная, а в Америке даже мышеловки для мышей – платные, хотя и с дисконтом.

Во-вторых, с нее никуда не денешься: уж, если ты вышел на нее, то съездов нет и не будет очень долго.

В-третьих, при этом, ты все время с нее куда-то соскальзываешь и потому опалата проезда вовсе не означает сам проезд.

В четвертых и последних, на HW-80 ты не видишь окрестностей – все реальности вынесены за горизонт наблюдения и ты мчишь в стороне ото всего.

Ланч мы приняли в Мишаваке – уютном  зеленом дачном городке с деликатным бизнес-центром. Никакой городок, никакая пища и только туалет унесет с собой тайну того, чем же нас здесь потчевали.

 

Пиво по-американски

 

Один мой  приятель позвонил мне в ненастный понедельник.

-Пойдем пивка попить?

-O’key.

-Я знаю одно место - пальчики оближешь. Вот только я нынче без машины. Но это ровно на полдороге между мной и тобой (я вспомнил, что он вообще-то живет в другом городе, правда, соседнем).

-O’key.

-Я вижу, у тебя английский стал гораздо лучше. Запоминай дорогу: как только пройдешь туннель, возьми правей и иди до пересечения с большой улицей. Она называется Стиморол Роад, с нашей стороны, а с вашей, кажется, Баунти Авеню. Держи по ней минут двадцать и потом сразу направо, к океану. Как этот проулок называется, я не знаю, но все тебе скажут, где Айрис Паб, потому что он почти на Стиморол Роад, которая у вас Баунти Авеню. Встречаемся ровно через сорок минут в пабе!

Я одел экзотический трикотажный ансамбль, выполненный по любви и дружбе одним рязанским дизайнером, но не из выпендрежа, а потому, что теплей в моем гардеробе не нашлось ничего для столь прохладного дня.

И вышел из дому.

Интересно, а в какой стороне туннель? - И я пошел в одну из сторон света.

Когда туннель кончился, дорога рассыпалась на множество других и все они уходили направо. Я мучительно стал вспоминать английский и, будучи географом, сразу вспомнил:

- Ньюфаундленд - “Вновь найденная земля”.

И я соорудил фразу “Ай фаунд айриш паб, плиз?”

Но спросить было не у кого. На улице - ни души, только машины мимо мчатся.

Я начал голосовать, но никто долго не останавливался, потом все-таки притормозила какая-то мэм в “кадиллаке” и дала мне квотер.

Пришлось идти дальше, пока не показались люди. Я у всех спрашивал “Ай фаунд айриш паб, плиз?”, а они спрашивали у меня что-то, из чего я понимал только “фром”, на что я вежливо отвечал “фром Раша”, демонстрируя свою полную вменяемость.

Но скоро мне надоело отвечать одно и то же, тем более, что это никак не помогало мне понять, где я. И я стал нагло врать: “I’m chukhcha from Alyaska”. И тогда все смотрели на меня, как на антропологический музей на ходу.

Улица становилась все оживленней, несмотря на наступивший вечер. Я выбрал парня по-мексиканистей и спросил его “Донде эста айриш паб?”, но и ему почему-то захотелось узнать, откуда я.

Я  плюнул на все, толкнул первую же попавшуюся дверь какой-то пивной под названием “Ирисовый пуб” и обратился к первому же человеку, который был уже явно под шафе и потому со спины выглядел другом:

-Друг, ай фаунд айриш паб, плиз?

-А, это ты?  - сказал Дан. - Я думал, что ты с концами.  Ты успел на happy hours - счастливые часы.

Да, хорошо, что это были не дни. 

 

Ночью мы въехали в Клинленд, место у Онтарио, только по ошибке названное городом. Все тот же пресловутый и ничем не выразительный даунтаун, бесконечные хайвэи и торичеллева пустота по обе стороны от них. Город ни о чем. Мы, конечно, переночевали (где-то надо же ночевать!), но оставаться в этом лупоглазом штате и городе без города – увольте!

 

4 сентября

 

Опять эта HW-80!

Сначала мы проскочили ее и залетели в аркон, да так лихо, что выскочили на встречную полосу, чем несказанно удивили местную публику, спешащую на работу. Строго говоря, я достиг того возраста, когда умирать уже не жаль, но еще не хочется. А поэтому езда по встречной полосе как-то не вдохновляет.

Мы вернулись на Восьмидесятую, но ненадолго – опять свалились с нее и потеряли не только нужное направление, но и час времени. В Нью-Йорке, точнее в Нью-Джерси, городе с видом на Нью-Йорк, нас ждали друзья, давшие подробную инструкцию, как до них добираться. Бумажкуту я, естественно, потерял – и не такое уже потеряно или будет еще потеряно!

Когда Восьмидесятая в третий раз кинула нас, превратившись в Семьдесят Шестую, мы поняли, что это – судьба, что нам просто не дано путешествовать по аветной и заповедной. Мы успокоились и покатили дальше – в конце концов, впереди Атлантический океан и его мы никак не упустим.

Пенсильвания, что можно перевести как Сосновые Дебри, но символизируется с Ключевым Камнем, -- живописная горная страна, Аппалаччи прорезаны глубоченными долинами с быстрыми реками – одна из них была кирпично-красного цвета, остальные – вполне голубые. Зеленые просторы Пенсильвании делают этот, в общем-то пустой, штат одним из красивейших штатов Америки.  

 

Сонечка

 

В нашем Кобрине, кроме евреев, кажется, никого и не было. То есть, кто-то был – не то поляки, не то русские, не то из местных тихих крестьян, что, как напьются, так такие песни запоют, -- хорошо, что редко пьют.

Когда все началось, не то, чтобы паника, а недоумения вышли. Оно ведь и раньше было такое, в первую мировую. Тогда тоже немцы приходили, при них и работа была и говорили они почти на жаргоне, культурные, танцы были в парке в Губернии, а комендатский час? -- ну, что ж, так ведь и порядка при немцах было больше, чем при русских поляках.

Родня сидела в саду и галдела, чего евреям делать. От граммафона сладко пахло тончайшим гуталином, английская игла шикарно шипела  в витиеватом раструбе и по зреющим яблокам плыл фокстрот, быстрый и веселый, как «семь сорок».

- Надо немцев ждать и никуда не рыпаться, -- твердил дядя Семен, толстый скорняк. Ему хорошо так говорить, у него каменный дом в два этажа и мебель с зеркалами, куда он со своими бебехами денется?

  Зяма, лучший в городе парикмахер, вздыхал о Берлине и Париже. «Ну, и что такое концлагеря? -- Прошел проверку с карантином – и пожалте бриться! В Америке тоже медицинский контроль строгий. А все остальное – пропаганда союзников, англичане никогда немцев не любили. Вот и наговаривают. Красная от крови армия  придет – вот где Сибирью запахнет! Всех евреев в колхоз загонят.»

-Нет, -- горячился Яша, у которого полродни еще в ту войну в Россию подалась, а теперь Лева – профессор в институте, Мойша – инженер на большом заводе, а ведь был босяк-босяком. - нет, на восток надо, подальше от фашистов, потому что они хуже немцев. И макал блинчик в пенки малинового варенья.

Пятнадцатилетняя Сонечка ничего не понимала в этих разговорах, и в ее библейских глазах стояло доверчивое недоумение: как могут взрослые евреи так долго рассуждать о политике и торговле, когда кругом такая музыка!

А потом Польша объявила войну  Германии. Над тихим Кобрином покружил польский самолетик, посбрасывал листовки, но вскоре пришли немцы, совсем ненадолго – когда Красная армия двинулась от Барановичей к Березе, немцы тем же порядком, что пришли, ушли.

Советские входили долго, их танки и конница вперемешку с пехотой растянулись от моста через Мухавец аж до самого Бреста-Литовского. И все шли, шли и шли.

Настало самое непонятное время – новые деньги, новые порядки. Зачем-то у всех отняли радиоприемники. Запретили частную собственность и практику, как будто бывают  другие. И даже колхоз в городе организовали, у кого были большие огороды или молочная скотина. Но оно только называлось колхозом, а все оставалось по старому.

Пришли и совсем новые евреи, но не из местных, из местных только Гриша, племянник дедушки Боруха, вернулся. Новые евреи были странными – на жаргоне не говорили, лаяли, а не разговаривали на разных митингах, долго слушать никого не могли.

У дяди Семена отняли дом и вывезли куда-то всю мебель с зеркалами. Семья плакала перед опечатанными дверями, люди слушали. Боялись подойти к ним и утешить, потому что рядом стоял молодой человек с кобурой и в непонятной форме («чекист», шептали в толпе), а потом их всех куда-то увели и отправили.

Сонечку вызвали в комендатуру и назначили в райгоркультуру помогать заведовать библиотекой. Привезли несколько ящиков книг на русском языке и еще на каком-то, кажется,  белорусском (Сонечка и не знала, что у них есть письменность), хотя из местных здесь водились по селам и немного в городе только украинские полещуки,  а все книги, какие до того были в библиотеке, велено было сжечь, и Сонечка потихоньку таскала к себе домой самые любимые книжки - томик Бодлера на французском, сонеты Шекспира, «Собор Парижской Богоматери» и даже запрещенного в их семье Мопассана.

А на следующее лето немцы вернулись. Красная Армия и госучреждения, только-только вжившиеся в реквизированные у раскулаченных евреев дома, спешно и неловко эвакуировались. Сонечка упаковывала «Краткий курс истории ВКП (б)» товарища Сталина, тщательно следя за сохранностью всех библиотечных экземпляров и формуляров в приклееных кармашках. По инструкции проверять формуляры художественной литературы («Железный поток» Серафимовича, «Как закалялась сталь» Островского и другие книжки, которые Сонечка успела прочитать и полюбить) было необязательно, но Сонечка все же сверяла и, если не могла вспомнить читателя в лицо, справлялась по читательскому каталогу.

Библиотеку вывезли вместе с городским архивом и железными ящиками городского НКВД, одной колонной бортовых полуторатонок. Немцы были уже совсем близко, а машины все обгоняли пылящую по обочине шоссе Варшава-Минск бесконечную вереницу беженцев. Кто вез скарб на подводах, кто вел за рога груженый велосипед. Большинство несло заплечные  самосшитые мешки.

Из родного Кобрина ушла чуть не треть ее жителей, но никто не знает, сколько из них дотянулось до быстро откатывающегося на восток фронта. Ходили мрачные слухи о том, что всех перешедших фронт отправляли в Сибирь.

В Барановичах кобринские архивы перегрузили в вагоны. Сонечка хотела узнать, что ей делать – возвращаться в Кобрин или что? Она нашла-таки начальника, молодого офицера высоченного роста. Тот долго соображал, разглядывая ее лепечущие, по детски пухлые губы и особенно вглядываясь в черные провалы глаз, зияющие тысячелетними тайнами гонимых.

-Будешь сопровождать библиотеку, получи в комендатуре вокзала удостоверение вот по этой записке (он быстро нацарапал что-то на вырванном из планшетного блокнота листе). – Запомни, эвакоэшелон 230, штабной вагон, комэшелона Семененко, это я. Беги, через полчаса отправка!

Без вещей и документов, ничего не сообщив родителям (да и где они теперь?) она отправилась в неизвестный путь, под начавшуюся еще в Барановичах самолетную бомбежку.

Накануне ей исполнилось шестнадцать и она уже сдала в милицию две фотокарточки для паспорта.

Война должна была кончиться в августе или сентябре, как обещали по радио и в газетах, да и окружающие ее военные не сомневались. Поэтому Сонечка и не думала, какие четыре военных года ждут ее и какие еще девятнадцать – после.

Эшелон шел на Харьков через Брянск, но Харьков они прошли ночью, простояли на запасных путях несколько часов и долго тянулись до Лозовой. Здесь Сонечка впервые увидела степь и испугалась ее пустоты и горизонтальности. Потом были Ртищево, Тамбов, Мичуринск, Сызрань. В Сызрани они простояли месяц на переформировании, и здесь она, после первого стука в животе, стала расквасившейся осенью женой Василия. Спецэшелон с архивами хмуро уходил от все не кончающейся войны на восток. С долгими утомительными остановками в серых городах с вокзалами из красного кирпича или в  грязной штукатурке. Сонечка не видела этому конца, но была бессуетно счастлива с огромным и добрым Васечкой. Сибирь показалась ей не просто бескрайней. Целый месяц они ехали от Кургана до Новосибирска и Сонечка через неделю пришла к убеждению, что они просто кружат на месте – ни пейзаж, ни погода, ни одна и та же деревня не менялись. Только в Омске она поверила, что они все-таки едут вперед. Приближалась весна и в Кобрине уже должны начать распускаться ветлы, но здесь сугробы были белее белого и казалось, что зима никогда не кончится теперь.

На станции Тайга ее сняли с поезда. Василий долго с кем-то ругался и кричал в морозной ночи, а она лежала, растрепанная и растерзанная, рядом с жаркой печкой, изнемогая от ломящей боли родов.

Очнулась она под седое утро от холода. В полумраке она увидела кругом  на соседних нарах голых мужчин. Верочка и Наденька родились в морге Тайгинской ж.д. больницы.  Обе девочки были совсем беленькие, как и Вася в детстве. Через три дня Василий встречал их на перроне Красноярского вокзала с кульком яблок кандиль синап, такими же полупрозрачными, как Сонино лицо. Осенью обе девочки умерли от диспепсии, вызванной донорским молоком. Вредителей молока так и не нашли, а трупики Соне не выдали.

Она уже работала в это время на эвакуированном сюда из Москвы машзаводе, крепя медные клеммы с разноцветными проводками на непонятных для нее приборах. Васю освободили от брони после смерти детей и отправили на фронт. Он часто писал, чуть не каждый месяц, а потом пришла повестка, то капитан Семененко В.С. находится на излечении в Мариинском эвакогоспитале.  Был такой же июнь, как и в первый год войны и их брака, и совсем недавно отбуйствовала в красноярских дворах белая черемуха, а за ней – кипучая сирень. Сонечка выхлопотала справку на освобождение от работы и пошла в Мариинск.

По карте ей это показалось близко. Она просилась ночевать к обходчикам и ее пускали в глухие одинокие семьи, порой даже не за хлеб, просто так. Одну ночь она шла без сна и ей все время мерещились из лесу волки.    

Из Мариинска она возвращалась уже не одна, с тонким семечком любви –   будущей Любочкой, и поездом.

Любочка родилась в марте, а в апреле Васи не стало.

Когда война кончилась, Сонечка поехала домой. В Минске ее задержали – за Барановичами начиналась погранзона. А у нее не было никаких документов, подтверждающих, что она родилась в Кобрине, где немцы в два приема расстреляли больше пяти тысяч евреев, в том числе и всю Сонечкину родню и знакомых.  

И она свернула в Вильнюс, по найму. Здесь прошло первое, самое страшное детство Любочки.

-Энкаведешная подстилка, блядь с выблядком, жидовка! -- злобно костерила Сонечку с ее белокурой девчушкой соседка Ангелина Вольдемаровна, когда-то, совсем недавно владевшая всей квартирой и на первом этаже дамским магазином, который теперь назывался ненавистным для нее словом «Галантерея». Ее мужа расстреляли, а двое взрослых сыновей пропадали где-то в лагерях без права переписки. Поезда перестали ходить на Варшаву, Лодзь, Берлин, Рим и Париж, даже рельсы и вагоны поменяли, поменяли время и когда это произошло, Ангелина Вольдемаровна тугим от ненависти нутром почуяла, что это – навсегда, что больше никогда не будет ни настоящей жизни, ни настоящей весны, ни настоящей дамской одежды, ни настоящего времени – только кошмарное светлое будущее.

И всю злобу и горечь она вылила на беззащитную хрупкую Сонечку, успевшую к двадцати одному году потерять все – огромную семью, двух детей, любимого мужа, родной город и край.

Любочка росла в этой спертой атмосфере ненависти и тирании как единственно ей известной. Она ходила в детский садик и слышала там презрительное шипение «еврейка!», она дома видела, слышала, ощущала всем своим крохотным существом нескончаемый вопль «жидовня проклятая, жидовская власть!». Она вместе с мамой, в обнимку, плакала у себя в пятиметровой комнате без окна, на кровати, сделанной из пружинной сетки и восьми кирпичей.  И, чуть став взрослей, она стала стесняться того, что ела дома – вкусную, необыкновенную стряпню, совсем не похожую на общепитовское, и даже долгое время думала, что еврейство – это тайное искусство хорошей еды.

Сонечка рвалась в родной Кобрин, но ее не пускали – погранзона. И тогда она завербовалась на Карельский перешеек, тоже в погранзону, строить на реке Вуоксе гидроэлектростанцию для нового целлюлозно-бумажного комбината взамен старого финского.

Они жили в одноэтажном бараке из черных мертвых бревен. У них была своя комната, отделяющаяся  дощатой дверью от длинного тусклого коридора, страшного и бесконечного, как казалось Сонечке и Любочке, с промерзающими толстым льдом порогами с обоих выходов. Под близорукими, болтающимися жестью фонарями они ходили бесконечными зимними ночами и сумерками в сарай за углем и дровами, на помойку, в щелястую уборную, в «Продукты» – всегда вдвоем.

Здесь никто не обзывал их еврейками и не попрекал погибшим на фронте мужем. Но здесь было еще страшней. Пьяные мужики ломились к Сонечке по ночам и только истерический плач проснувшейся в кошмарном  страхе Любочки останавливал их у прогибающейся от ударов двери. А еще их защищала дикая баба Иваниха, приехавшая из-под Тосно, соседка по бараку и лопате. Унылым басом она каждый вечер уговаривала свою Настьку за стенкой: «Жри, лопни твоя утроба! Жри, а то сдохнешь!», но могла выйти в коридор и запросто вытолкать от Сонечкиной двери  трех бугаев взашей с таким истошным матом, что у тех надолго пропадала охота шляться по чужим баракам.

Первого сентября 1951 года Сонечка отвела дочку в первый класс и бросилась на работу. Когда она вернулась домой, в коридоре два соседских мальчика, сняв с Любочки трусики, пытались вставить ей свои тоненькие карандашики. Девочка стояла, прижавшись к стене и боясь пошевелиться.

 Так Сонечка решила вернуться в Вильнюс.

Она устроилась в домоуправление на окраине совсем не изменившегося за эти шесть лет Вильнюса, на нищенскую зарплату, но зато сразу получила комнату в подвале.

 Никто никогда не узнает, чего ей стоило купить старенькое фортепьяно и заставить дочку учить музыку, английский и французский уже с третьего класса. В школе преподавали только немецкий, но это был язык врага, и Сонечка равнодушно смотрела на неуспехи дочки в нем, но только в нем. В доме постепенно стали появляться книжки и робкие признаки комфорта – вышитые гладью салфетки и круглая скатерть, настоящие занавески на окнах, цепкие плети аспарагуса, приблудный котенок Хотька, через год ставший Хоттабычем, важным и воинственным.

В первый же новый год Сонечку пригласила в гости паспортистка из их домоуправления, Исталина, которая просила после оперетты «Вольный ветер» звать ее Стеллой. И все с изумлением увидели, что Сонечка необыкновенно красиво танцует. Это было похоже на кино про Золушку, и Любочка, спрятавшись за стул, плакала от счастья за свою маму. 

Сонечкин успех породил бесконечную вереницу поклонников – ведь ей было всего двадцать восемь. Ее приглашали в рестораны и на вечеринки, ей дарили букеты и делали предложения, но, безумно искрящаяся, она отказывала всем в последнем и самом важном для них желании, боясь спугнуть память о Василии, а долгими вечерами бесконечно рассказывала Любочке о довоенном времени, веселом городе Кобрине и шумных евреях, живших в нем.

В феврале 1964 года, когда Любочка уже заканчивала филфак Вильнюсского университета, Сонечка неожиданно, в три дня, умерла – гнойный меннингит. Смерть превратила ее изящное, тонкое лицо в хищную маску со злобным оскалом, и Любочка никак не могла поверить, что перед ней лежит ее несравненная мама, в обнимку с которой она спала почти всю свою жизнь. Она хоронила совсем чужую ей страшную тетку.

Это ожесточенное мукой и гневом лицо потом долго ее преследовало по ночным снам.

Согласно  официальным документам на кладбище была захоронена Софа Лазаревна Финкельштейн, что совсем никак не было похоже на маленькую Сонечку.

 

Эту историю мне рассказала сама Люба. Мы гуляли с ней по холмам, окружающим Студио Сити, пытались определить, к какому виду губоцветных относятся неведомые нам цветы. Она уехала из Вильнюса,  города ненавистного детства,  сразу после 1991 года. У ее дочки, Сонечки, уже подрастает своя, опять белокурая,  дочка, Надюшка. 

-Так кто ты? - я смотрю в ее иконописные глаза, опечаленные веками странствий и мудростью столь же бесконечных скитаний и страданий великого маленького народа..

-Только здесь я смогла сказать себе без содрогания и ужаса «я еврейка». Но я ни слова не понимаю ни на иврите, ни на идише. И в синагогу не хожу. И вообще, я – Любовь Васильевна Семененко, русская по языку, культуре и советскому паспорту, ведь в Литве тогда еще не было литовских паспортов. Нет. Я все-таки еврейка, потому что моя мама еврейка, а больше у меня никого не было. Потому что я из Кобрина, потому что во мне плачут и стонут расстрелянные по оврагам, потому что я люблю блинчики с пенкой от малинового варенья и потому что мне помогла Джуйка встать здесь, в Америке, на ноги, а я не хочу быть неблагодарной. 

 

17 марта 1997 года, Монтерей

 

Мы выскочили к Нью-Йорку из-под вздоха, с юга, через штат Нью-Джерси, который лишь по злой иронии называется садовым – это сплошная промзона, индустриальная клоака Нью-Йорка.

По длиннущему мосту, тихими вечереющими сумерками мы въехали в тихий Джерси-Сити, застроенный симпатичными пестрыми коттеджиками. На улицах и крылечках – только негры с негритянками и негритятами. Лишь при подъезде к дому наших друзей стали появляться белые люди. Эту землю скупила фирма Colgate, короли зубной пасты. В Америке, чем чепуховей какая-нибудь жизненная необходимость – зубная паста, пуговицы или полиэтиленовые стаканчики, тем круче и богаче фирмы-производители. Ракеты и прочие никому ненужные вещиздесь, наверно, делают в слесарных мастерских кустари-одиночки, а вот пиццепоизводство – это целая империя. Colgate скупила огромный клок земли с видом на Манхаттен и даунтаун Нью-Йорка, посносила трущобы и ветхое жилье, а теперь постепенно застраивает пустое место приличным жильем и небоскребами для бизнесов. Весь мир не только волтузит зубы и десны пастой

Colgate, но и превращает хламовник Нью-Джерси в приличный штат.

     Я остался ночевать у своих друзей, Алексея и Татьяны, в просторном и гостеприимном доме красного калиброванного кирпича. Естественно, мы накатили, а потом всю ночь смотрели похороны принцессы Дианы, похороны не по чину, но по заслугам. Тут еще Мать Тереза померла – вот на нас навалилось.

 

5 сентября, 83290 миль

 

К полудню мы, наконец, выползли из дому. Загудзонье, где мы живем, имеет с Манхаттеном связь паромом и электричкой по туннелю под рекой. У станции на причале – ресторанчик, набережная украшена весьма сомнительной композицией «Катынь» – польский офицер, пронзенный со спины штыком в судорожной позе падения. Сама по себе катынская трагедия заслуживает менее оживленного и развеселого места увековечивания.

На электричке (Rath) мы за доллар пересекаем Гудзон и оказываемся у Центра Мировой торговли, с трудом находим нужный нам сабвэй (переходы здесь обозначены примерно так: «до конца света и налево»). Турникеты работают на вход и выход, что, оказывается. Удобно и не создает никакой толчеи, а у нас вечно рискуешь готбить в турникете яйца или, что для женщин существенно. Получить синяки на бедрах. Мы едем из даунтауна в аптаун через мидта. В самом вагоне достаточно просторно и горит табло, указывающее с какой частотой этот поезд делает остановки (примерно, каждую восьмую улицу – мы едем экспрессом. В Америке и особенно в Нью-Йорке определенный слой афро-африканцев дотрахался в несколько генераций до белго каления и уже трудно сказать, кто это. При этом в Нью-Йорке много хорошеньких.

Мы вышли на 72-ю стрит. Какой-то старый еврей долго объяснял нам по-английски, куда мы вышли и чего здесь есть интересного. Через Централ парк культуры, отдыха и спорта мы перешли с Вестсайда на Истсайд и оказались на Пятой авеню. Нью-Йорк, как Лондон и Париж, хорошо известны нам по литературе и потому ориентироваться в городе очень легко. 

На своем пути мы встретили десятка полтора Нотр-Дамов, каждый раза в два крупнее французского. Полно, почти на каждом перекрестке, русских и родная речь слышится так же часто, как кавказская в Москве. Она, эта родная речь, слегка пугающая своим появлением, истекала и от распустившихся и от опустившихся, но в целом, уличные русские явно в придонном слое. Велосипеды, скейборды, прочие самокаты очень разнообразят уличное движение, придавая ему милую шизофрению. Вскоре я понял, что надпись на светофорах «walk» означает «иди спокойно», а «don’t walk» – «двигайся живей». Вот дорогу переходит нищий инвалид на костылях. Здоровенный атлет только что отстоял смену, устал получать милостыню и пошел домов, ничуть не хромая и не стесняясь своих симулянтских костылей – у каждого свой бизнес.

Мы поглазели на Рокфеллер Центр и дальше двинулись по Бродвею, сквозь театры, Таймс сквер и другие достопримечательности, ставшие уже не декорациями, а персонажами мировой литературы и культуры.

Литл Италия тонет в чайнатауне, но еще существует. Мы хватанули пивка и осели в одном из итальянских ресторанов. Младший гарсон – албанец, учитель албанской литературы (есть и такая), иммигрировал в Америку без языка, прекрасно говорит по-русски, по-английски же – почти как я. Надо было ему иммигрировать в Москву. В нью-йоркском чайнатауне даже Макдональдс пишется иероглифами. Кому Колумб открыл Америку?

В Нью-Йорке много уличных базаров. Все цены - в полтора-три раза выше, чем в  Калифорнии, но и фрукты и овощи и рыба отдают свежестью.

Уже к вечеру мы добрались до Уолл-стрита. Все акулы капитализма разъехались по дачам и сосут жигулевский будвайзер у себя на шести сотках. Рядом с шикарным World Trade Center, ближе к причалам, -- жуткий и до боли знакомый ор: финансовая плотва лакает бутылочное и бочковое в заведении под названием Moram. Пипл оттягивался от души на полную, а я окончательно убедился в том, что Нью-Йорк – самый московский город в мире и вполне мне в пору.

Вечером я обнаружил, что истоптал свою обувь до дыр с юбилейный рубль на каждой пятке и стер ноги почти до колен.  

 

В 100 раз быстрее Илоны Давыдовой!

(как изучить английский язык за один урок)

 

Это делается так.

Сначала освоим алфавит. У них их два. Один - латинский, как у всех, кто не успел обзавестись кириллицей, а другой - английский, который читается и произносится совсем не так, как пишется. Он очень удобен тем, что каждый волен произносить эти звуки по своему, но имеются твердые правила, которые необходимо соблюдать.

Все английские слова могут употребляться и как глаголы, и как существительные, и как наречия, и как прилагательные, и даже как предлоги. При этом, если вы увидели или услышали очень длинное слово, знайте - это предлог. Впрочем, в устной речи отделить одно слово от другого практически невозможно, так как они привыкли говорить сразу все, что думают, целиком.

Существительные отличаются от всего остального артиклями. Если вам нечего сказать, вы еще не знаете, что сказать и стоит ли говорить вообще, употребляется для затяжки времени неопределенный артикль “э-э-э-э”. Если же вас подташнивает, либо у вас отрыжка, то получается “зэ-э-э-э” - определенный на тот или иной съеденный вами продукт артикль.

Пунктуация.

В тех местах, где запятая кажется абсолютно ненужной, ее надо ставить. Еще раз убедитесь, что запятая в этом месте не нужна и тогда смело ставьте ее. Во всех остальных случаях, включая те, где она необходима, запятая не ставится. Точки допускаются. Старайтесь избегать тире и точек с запятой, особенно в устной речи. Лучше в это время почесать за ухом или подумать о чем-нибудь высоком.

Синтаксис.

Нам бы их заботы!

Исключения из правил.

Сугубо между нами: там только они и есть. И все слова - неправильные.

Теперь основной рецепт.

Чтобы правильно говорить по-английски, надо взять четыре столовых ложки горячего порриджа, два яйца всмятку, один ломтик бекона, чашку чая, можно мятного, положить, не смешивая, все это на язык, который сразу у вас станет английским.

Теперь вы можете смело им владеть.

Так как Америка - страна иммигрантов, то для всех или большинства английский - такое же пространство свободного словообразования, что и для вас. Поэтому, когда кто-нибудь от кого-нибудь что-нибудь узнает или понимает, тогда он поневоле улыбается.

 Вот почему в Америке все улыбаются -  они узнают в чужом английском свой родной английский.

 

10 марта 1996 года, Монтерей.

 

6 сентября, 83420 миль

 

Разутый и обезноженный, я еду в домашних тапочках. Подошвы горят, будто я тормозил ими при спуске шаттла на Марс.

Мы решили выскакивать из Нью-Йорка самым кружным путем, что б не застрять в Манхаттане или не попасть в Бронкс или Гарлем – зачем нам эти социальные эксперименты?

Платными мостами мы проникли на Бруклин и его южную окраину Брайтон Бич. Знаменитая русская комьюнити встретила нас придорожным объявлением на родном языке: «Похоронные принадлежности». Нам именно их сейчас остро не хватало. Мы объехали аэропорт Кеннеди и оказались на северной окраине города на Восемьдесят Седьмой дороге. Пересекши Гудзон по длиннейшему мосту, мы начали свой последний путь – по штату Нью-Йорк, такому же зеленому и безлюдному, как и Пенсильвания. В Олбани, столице штата, нас охватил соблазн рвануть в Бостон, к друзьям и знакомым, до которого всего ничего – лишь 170 миль (от Нью-Йорка – 140, до Монреаля, если продолжать движение на север – 220, до Буффало – 280). Победил здравый смысл, мы свернули на запад и попилили по Девяностой в Буффало, вдоль притока Гудзона, мерно пересекая местную Голландию (Роттердам, Амстердам) и  античные города Итака, Сиракузы и тому подобное.

Здесь, на крайнем северо-востоке страны, наш английский стал совсем непонятен окружающим: вместо свиных ребрышек нам подали на ланч в придорожном ресторанчике говяжий стейк, ranch dressing заменили на franch dressing, светлое пиво оказалось темным, а бочковой кофе – помоями. 

 

Я больше не буду

(рассказ детдомовца)

(из серии “Новички в Америке”)

 

 

- Ты понимаешь, что ты наделал, паршивец ты эдакий! Государство на тебя тратит огромные деньги, ты ешь, спишь, одет-обут бесплатно, на все готовенькое, а ты, что неблагодарный мерзавец, вытворяешь? Ты что себе позволяешь? А? Ты понимаешь или нет, бестолочь?

Я, наверно, и впрямь, бестолочь. Но я не понимаю, что я такого сделал. Это ведь не я стульчик сломал, а Витька. Но ведь Марьпетровна знает, что если я сейчас назову его, то накажет она нас обоих (меня - уже не за стуьчик этот проклятый, а за то, что товарища подставил, а Витьку уж тогда - за стульчик, но какая разница, за что сидеть в холодной вместо прогулки?), а потом вечером мне устроят темную и я буду задыхаться под одеялом от безвоздуха, боли и обиды и умру, точно умру, как это было зимой с Женькой. И я смотрю в ее волчьи глаза и сам хочу быть волком, чтобы рвать и грызть ее, ее платье, ее лицо, глаза, мясо, кости. Я, когда вырасту. Возьму нож и зарежу ее, на самые мелкие части зарежу.

-Ну, что ты уставился? Что ты молчишь? В молчанку со мной играть вздумал? Ты забыл? Тебе напомнить?

Я ничего не забыл и все хорошо  помню. И я не хочу кататься и выть на полу от острых ударов ногами.

-Я больше не буду, - говорю я, опустив голову, выдавливая из себя эти ненавистные слова.

 -Голову подними! В глаза мне смотри! Повтори, что ты только что сказал, чтобы все слышали!

И я говорю прямо в эти желтые, с черным рваным зрачком глаза:

-Я больше не буду.

-Хорошо, - заканчивает она пытку. - Завтра вместо прогулки будешь мыть туалет, на всех этажах.

И она уходит.

А Витек подлетает ко мне сзади и радостно отвешивает здоровенного пинка:

-вот везет дуракам - опять дерьмо мыть будет!

А потом была школа. На уроках пения мы разучивали  “школьные годы чудесные”. Я ненавидел эту школу, эти годы и эти чудеса своей жизни и не хотел запоминать этих дурацких слов и не хотел их петь, а, вот, теперь - я помню всю ее. Тогда мне было так противно от этой бодрой песни, что я только открывал рот и шевелил губами. Однажды училка пения заметила это и обозвала “шаляпиным”, так это ко мне и прилипло. “шаляпин” и “шаляпин” - и больше никак не звали.

Мы, детдомовские, ходили в нормальную школу и там нас рассыпали по разным классам. Но никто с нами в классе не водился и мы всегда были опасными чужаками в их нормальной жизни. На переменке они бежали в буфет или разворачивали свои кульки со жратвой, а мы понуро косились на эти яблоки-бутерброды, пахнущие домом и мамой. И ужасно хотелось в это время есть. Весь школьный день только и думаешь, когда все это кончится и мы вернемся к себе в детдом и там - в столовку. Но никто, конечно, не хотел с нами делиться. И тогда мы воровали. Сколько помню, мы воровали с первого до последнего класса. Если это была шамовка, мы сжирали ее, забившись куда-нибудь или отпросившись на уроки в уборную. Вечером, после подсчета нашего поголовья и доклада в милицию, когда - ни воспитателей и никого из взрослых,  ворованное превращалось в марксизм “деньги-товар-деньги”: мы играли в очко по-тюремному, на пальцах и ставили на кон - конфеты, ручки, мелочь, по каким-то немыслимым соотношениям и ценам: вещи практические, шарф или носовой платок не стоили ни черта, а за фантик от “мишки на севере” можно было получить трехцветную шариковую ручку с выдвижными стержнями.

Деньги я сначала не понимал. То есть, я их видел, особенно железные (на бумажные я даже не обращал внимания), но я не понимал, зачем и как они и что они могут, А когда понял, вот, когда я понял, то я только деньги и воровал - все остальное меня не интересовало.

Я страшно ненавидел и завидовал всяким коллекционерам, Я и сейчас их ненавижу и завидую им, их маркам, монетам, значкам, этикеткам, кружкам, игрушкам. Мне все это кажется пресыщением собственности, когда она уже и не нужна, а вот еще и еще. Мне уже сорок, а у меня до сих пор никакой собственности. То есть, конечно, вещи всякие есть, но я не умею владеть ими, только пользоваться - и чем быстрей, тем лучше. Я и ем быстро-быстро, и все изнашиваю как можно быстрей, как будто мне кто выдаст сменку. И, когда выпью, ничего не жалко - и все можно раздать или разбить. 

Нас боялись. “Детдомовские идут!” - и сразу все книжки-денежки-картинки прятались. Нас пробовали задевать, Но я один мог против троих домашних, хотя они каждый день чего-нибудь жрали от пуза, а не пустой гороховый суп с куском хлеба. Мы брали злостью и приемчиками. Мы с самого детства умели драться, умели защищаться и нападать. Если кого из наших сильно трогали, мы тут же собирались вместе и такое им всем устраивали - по неделе в школе было тихо и пусто.

-Пусть твои товарищи с тобой сами разберутся! - этот приговор директриссы означал для остальных разрешенное избиение. Ты провинился. Всех за тебя наказывать не-пе-да-го-гич-но, но все теперь имеют право наказать тебя за то, на что каждый способен, но не каждый решается или просто не пойман и не схвачен за руку. Иони, такие же как ты, обступают тебя в уборной со всех сторон и бьют дольше, чем ты можешь продержаться на ногах. А потом, когда директрисса или воспитатель покажет на другого, ты идешь с остальными бить его. И знаешь, что если он запросит пощады, то бить можно до конца. 

Учились мы, конечно, хуже всех. И не приведи господь было получить пятерку или даже четверку - свои засмеют и затуркуют. Я однажды христом-богом умолял училку не ставить мне дурацкую пятерку по географии - за какую-то там контурную карту, ведь прохода бы не дали.

 Сколько себя помню, я всегда помнил свою маму. То есть, я ее ни разу не видел, только при рождении, наверное, но ведь при рождении человек еще слеп. И любое красивое лицо мне казалось добрым и маминым. Я держал в голове эту картинку - из кино, телевизора, книжки, даже из какой-нибудь мультяшки и разговаривал с ней, как с мамой, жаловался, смеялся и веселился и целовал ее. Воспитательница, когда мы были совсем пацанами, строго следила в мертвый час, чтобы руки всегда были поверх одеяла или под щекой и больно била по ним, сорвав одеяло и застав их в трусах или между ног. Мы все равно, чуть не с первого класса, все дрочили по ночам, каждый со своей мамой. Но никогда не говорили об этом вслух между собой, только когда стала созревать сперма, пошли разговоры - до сих пор не могу понять, откуда в нас было столько фантазии и грязи. В пятом-шестом мы уже перещупали все девчоночьи комнаты и постели и все, что в них шевелилось, а в седьмом - вперед, с петухом наперевес. 

“Мама” и “пизда” - это были первые слова, которые я написал сам, а точнее - вырезал осколком бритвы на парте. И это были самые сладкие слова на свете.

Когда я стал уже почти взрослым, я все думал, где она и как найти ее и даже писал в инстанции (а кто из нас не писал этих писем-запросов, а потом ждал неделями ответа с трепетом, как от Бога). А потом пришло: “Не представляется возможным”, “Архивы уничтожены”, “подобного рода информацией не располагаем и справок не даем”, Ах, вы, суки суконные,  бляди государственные! Ведь не из крапивного семени я вырос! Не с неба свалился на свою несчастную голову! Ведь где-то кто-то регистрировал и мое рождение и мое попадание сюда! Ведь где-то - я это точно знаю - она меня ищет, ждет и любит, может раскаивается, может безумствует - я знаю? - , но она все равно меня любит. Пусть она и некрасивая и пропащая и пьяная - я ее сам и одену и холить буду. Все, что захочет и попросит. Пусть только - постучит сейчас в дверь.  

Помимо мамы у каждого была своя штора. У меня кореш был, Витек. Газеты читал и телевизор смотрел все время. “Там настоящая жизнь, а здесь какое-уродство, ошибка, пропуск. Не может быть, чтоб так все время врали в “Комсомолке” и по телику, не сходилось бы, БАМ есть и его скоро достроят. Негры есть и их в Америке избивают - такое придумать нельзя. И Африка есть. И клуб кинопутешествий. И “Голубой огонек”, и пани Моника,  и фигурное катание” - так говорил Витек, мой кореш, и посылал все и всех через левое плечо. Ему все было по барабану. Потом он в колонию загремел, сразу после детдома. Так и остался в пропуске.

А Серега книжки читал. Про историю. Историю знал лучше любой училки. Всех царей-королей, все битвы, все даты, кто кого победил и кто на ком женился потом. Ты, вот, спроси у него… не спросишь… Да, жалко, хороший пацан был. И, наверно, вывернулся бы в жизни. Порезали его. Никто даже не знает, за что. Наверно, проиграли. 

А я в футбол любил гонять. Или просто с мячом - об стеночку, головкой, с ноги на ногу. Часами мог. И ничто мне не надо было. А когда играли - только б банку забить! Мне больше ничего не надо было - забить, заштучить им, заколотить. Приезжал к нам тренер, посмотрел-посмотрел на нас и сказал: “Если этого угробите!” - и я понял, в чем мое спасение и как я могу отсюда вырваться. И я уже не просто от души с мячиком, я знал, что мне надо и чего я хочу.

Меня стали брать на сборы и я впервые отожрался тогда на талоны, столько, сколько даже не смог и потом ночью дожирал. Играть я мог сутками. Гонять и носиться - неутомимый был, жадный до игры, до паса, до гола. Смотрел, как мастера играют, особенно, бразильцы и Круифф. Конечно, как они - они боги!, но и мы кое-что могем. У нас, ведь, другой футбол. У них - удовольствие, а у нас - жизнь. Тренер сказал - завалить вон того, и ты уже не голы забиваешь, а момент ловишь, и сносишь его. А в следующей игре - тебя на носилках. Это жизнь, брат, а не Юрий Озеров в эфире.

Я кочевал из команды в команду - где больше платят или где комната засветит. Бабы у меня, конечно, были. Но я их плохо помню - все бляди и все пьяные. Где-то от этих стерв два пацана гуляют. Злость во мне после детдома была страшная - потому и играл здорово. Только про Пеле пришлось забыть - колотушечную ногу мне пару раз сломали. Не до Круиффа стало.  Мне все казалось, что я один такой несчастный. А потом пригляделся ко всем этим домашним - да они такие же, как я. Им всем это “государство тебя воспитало, на ноги поставило”, им всем - ножом по горлу “я больше не буду”, их всех - как обокрали до последней нитки и даже неизвестно, что еще украдено, потому что не только у меня - ни у кого ничего, просто ни черта нет. Ты и не знаешь и в глаза не видишь, что у тебя украли и крадут. Каждый день, всю жизнь. И саму жизнь украли, потому что - разве так живут? 

Наверно, потому что я так хотел всю жизнь, у меня так и получилось, хотя и случайно. Я в Находке с американкой познакомился. Она в их морагентстве работала. Вообще-то она мне, если по возрасту, в матери, хотя в остальном - вот то, что мне надо.

Сначала просто встречались. А потом я задумался.  

И вот я не только больше не буду, но и не стал..

Я больше не буду. Я решил для себя, что больше никогда не буду. Не буду дурачить себя и других, будто так жить - можно, не буду голосовать и быть избранным, не буду подчиняться дурацким правилам и законам и не буду их избегать. Я вообще ничего здесь не буду, нигде и никогда! И меня самого больше здесь никогда не будет! Быть никому не нужным и всем обязанным - да не хочу я больше этого! Нет и больше не буду!

Расписались мы в Сиэттле, теперь вот живем в Сан Фране. Ничего. Туда - даже смотреть не хочется. Давай, вмажем, что ли?

 

Монтерей, 17 августа 1996 года

 

Практически не касаясь Буффало, мы рванули к речке Ниагаре. На американской границе нас никто не задержал ни на секунду, на канадской мы застряли ровно на час: забитая до отказа машина показалсь таможне напичканной контрабандой, да и сама машина представляла собой несомненную контрабанду. Заплатив 210 канадских долларов таможенных сборов мы под накрапывающий дождь и наступившую темень въехали в провинцию Онтарио.

После невразумительных поисков и блужданий мы наконец въехали в шумный и разгуляистый городок, исполосованный рекламой и вездесущими сетевыми мотелями и инннами. Несмотря на ливень, сентябрь, северные широты и позднее время полуголая  молодежь от 12 до 64 лизала мороженое и пялилась на себе подобных. Как в эту пеструю пошлятину может вписаться водопад?

Но он был.

Отойдя чуть в сторону и тень от людской суеты, он низвергался стремительными домкратами в кипящие бездны.  Американская часть этого шоу подсвечивалась зловещими багрово-фиолетовыми цветами, канадская мерцала серебром в облаки водяной пыли. Катастрофическое видение, под стать Великому Каньону, мерно дышало геологическим гулом Вечности.

В Торонто мы скорее приплыли, чем приехали, и рухнули в неустойчивый уют гостиничного номера.

 

7 сентября, 84030 миль, в международном аеропорту Торонто – 84104 мили

 

Теперь у нас сложилось более или менее полное представление о дорожной системе Америки:

турникетные дороги платные дороги, где съезды редки, а вся инфраструктура вынесена за боковые турникеты, за исключением rest aries с примитивными фаст футами типа Макдональдса. Выходы пронумерованы и идут примерно каждые 10-20 миль

фривэи (international, interstate, state) – скоростные дороги с пересечениями в разных уровнях, выходы называются или нумеруются по мильяжу, если на одной миле несколько выходов, то им дополнительно присваиваются литеры

хайвэи – скоростные дороги с возможными пересечениями на одном уровне, преобладают поименованные, а не пронумерованные выходы

экспрессвэи – городские скоростные дороги

парквэи – видел, ездил, но не понял

коллекшнвэи – параллельные ответвления от фривэев в городах, собирающие в пучок выходы нескольких улиц или направлений

прочие – роады, стриты, авеню, бульвары и тому подобное, обычно хорошего качества, но иногда такие попадаются, что сразу вспомнишь и родину-мать и мать твою.

 

Анатомия и физиология американского человека

 

В своем прогрессе американцы достигли поразительных успехов - они гораздо чаще рождаются, чем умирают.

Куда бы вы не пришли - в ресторан, в школу, в церковь, на концерт или даже на похороны - вы всюду услышите бодрый хор “Happy Births Day”  и аплодисменты по этому поводу. Кстати. попасть на похороны или просто увидеть их - большая редкость и удача. џ вот еще ни разу ничего подобного здесь не встречал.

На просторных американских кладбищах лишь в каком-нибудь углу вальяжно лежат редкие покойники, кажется, сплошь иностранцы и иммигранты, не успевшие получить грин-карту или гражданство - и это за пятьсот лет открытия Америки!

Даже паталого-анатомические вскрытия в большинстве случаев показывают, что клиент просто спал.

 Чтобы скрыть от общественности этот факт, американцы по поводу каждого покойника публикуют огромное количество некрологов - от родственников, от друзей, от коллег по работе, от друзей по клубу, от напарников по гольфу, от тех, кто умер раньше. У всех умерших на газетных фотографиях одно и то же выражение лица “ну, вы сами этого хотели” и некоторая недоуменная обида на оставшееся человечество.

Американцы любят обниматься и прижиматься друг к другу. Делается это вовсе не из любви и доверия друг к другу. Они просто принюхиваются. Не издает ли кто какого запаха? Американцы терпеть не могут запахи, особенно человеческие - от Диора до пота. Вот бежит марафонец, вот накачивает мускулы разными железяками юная супервуменка, вот прогуливается вдоль океана от Сиетлла до Сан-Диего тучный мистер Spareweight - и все обливаются дисциллированным потом.  

Министерство здравоохранения Америки установило, что американцы просто задыхаются вне автомобиля. Поэтому установлены твердые правила и лимиты, на сколько часов и минут американец может покинуть свой автомобиль. На каждой улице и на каждом углу обозначено, сколько времени здесь можно находиться вне машины. Полицейские и специальные социальные служащие зорко следят за здоровьем граждан и сурово наказывают нарушителей рублем, а иногда и больше, нередко в иностранной валюте.

Средний американец содержит в себе восемнадцать миллионов триста шестьдесят восемь тысяч четыреста пятьдесят два стерилизованных микроба, специализированных на разные работы по  интерьеру и для разных внутренних органов: кто-то перерабатывает органику, кто-то борется с калориями, кому-то поручено следить за кислотно-щелочным балансом и холестерином. Будучи стерилизованными, микробы не размножаются, а их пополнение осуществляется искусственным путем, в виде так называемой пищи. Персональный и численный состав микробов называется диетой.

Любовь в Америке - процедура рискованная. За объяснение в любви можно получить приличный срок по суду. А робкая попытка поцелуя может быть расценена как грубое посягательство на личную неприкосновенность и сексизм. Как таковой секс в Америке осужден и более не применяется в практике. Бэби-мейкинг представляет собой довольно сложный процесс по обрыванию ненужных хромосом у сперматозоидов и другой генной инженерии в лабораторных условиях. В народе эти лаборатории принято называть куин-бэдами или кинг-бэдами. Многочисленные подушки и подушечки нужны в качестве вспомогательных средств при этих операциях.

Дети почти ничем не отличаются от обычных, кроме драйвер-лайсенза (вот почему им не нужен TOEFL) и права быть избранным президентом.

 

Монтерей, 5 мая 1996 года   

 

Все карты кончились. Мы отоспались,  покрутились по моросящему Торонто в поисках выпивки. Но, увы, сегодня даже на пиво рыбный день. Вырулили к Онтарио – озеро как озеро, что с него возьмешь? В респектабельной части города видели особняк Якубовского, отдыхающего в Крестах.  Потом тихо поехали в аэропорт, где по случаю воскресенья цены за пиво и ликер просто ломят – в 20 раз выше обычной цены

Весь полет в Сан-Франциско занял пять с половиной часов, а. с учетом разницы в часовых поясах – два с половиной. Быстро, комфортно и неинтересно. Чем больше у пространства измерений, тем оно более пусто. Отсюда, с высоты, хорошо видны не только Великие оера и Великие Пустоты США и Канады, но и совсем пустое будущее России. Сегодня народ и правительство, выбранное народом, просто прожирают собственное будущее в виде кредитов и других долгов и, даже если хватит сил на подъем экономики и духа, этот подъем будет отдаваться сегодняшним кредиторам,  как сегодняшний ресурс и тощий продукт прожирается и просвистывается политиками, чиновниками, новыми русскими и прочими криминальными элементами. И тогда пойдут обвинения:

        - на  мировой империализм горбатимся!

Да, мы сделали решительный шаг из России, но и страна за последние двеннадцать лет  далеко ушла, правда, в неизвестном никому направлении. На глазах у всех огромная геологическая платформа исторического и диалектического материализма поплыла к другому материализму, но к какому? СССР как Гондвана, развалился на материки и архипелаги, но очертаний новой жизни еще никому не видно. И мы бродим по своему континенту, как динозавры по Юрскому мелководью, кругом – вымирающие хвощи и еще ни одного цветочка.

 

Сверху земля прекрасна сама по себе и присутствием человека. Даже в самых запутанных складках гор и иссушенных пустынях ощущается планетарное присутствие человека и его попытки вторить творению Бога.

После всей остальной Америки я понял, как же хороша Калифорния, как богата она и прекрасна, как уютна и комфортабельна. После Нью-Йрка, где на хайвэях, если что и пишут, то примерно такое «а сейчас вы только что проехали съезд на хайвэи номер... номер... номер..., следующий съезд – через двадцать миль», а чаще не пишут даже этого, калифорнийские дороги трижды предупреждают о каждом предстоящем пересечении.

Книга эта получилась, как и все другое, -- сама собой. И когда она кончила писаться, я подумал: а почему бы это не дать почитать таким же начинающим иммигрантам, как и мы?

 

США-Канада, 27 августа-7 сентября 1997 года 

Это путешествие мы совершили ради собственного удовольствия и чтобы лучше узнать эту страну, ведь, кажется, нам предстоит здесь жить.