А. Левинтов

Наши путеводители

Так можно ли управлять пространством, как мы управляем временем?

Иосиф Бродский в своих произведениях постоянно обсуждает тему соотношения времени и пространства. Скиталец по жизни и поэт по судьбе, он постоянно подчеркивает, что пространство “глупей” времени, дураками же управлять, как известно, много проще. При всем моем уважении к поэту…

Сократ в одном из диалогов Платона, кажется в “Кратиле”, рассуждает о происхождении мира. Сначала появилась Гестия (Сущность, Истина, она же “Очаг мира”, она же скромная богиня домашнего очага, никогда не покидающая Олимп, на какую войну или пьянку ни отправились бы боги; мудрые греки считали, что дом для нас - космос нашей жизни). Вслед за Гестией появились ее родители - бог времени Хронос и богиня пространства Рея (и древние греки и современные астрономы единодушно утверждают: сначала появилось яйцо, потом курица, сначала была некоторая точка, в которой была свернута и масса, и энергия, и время, и пространство вселенной, а потом произошел взрыв разворачивания из этой точки Истины всего остального.

Рея исправно рожала Хроносу детей, а Хронос безжалостно пожирал собственных детей, и теперь трудно судить, кто из них был глупее, но ясно, что в начале времен и пространств всем их детям было не очень легко. Всем, кроме Гестии-Истины, которую поглотить и время не может.

Как и время, пространство - понятие сугубо человеческое: Бог по своей вездесущности в пространстве не нуждается и пути его нам, слава Богу, неисповедимы. Но нам он заповедал: “И помни весь путь, которым вел тебя Господь” (Втз. 8.2). К этой теме мы еще вернемся…

Управление пространством имеет некоторые общие черты с управлением временем. Важнейшая из них - векторальность. Управлять можно только линейным пространством. Вот почему римские карты были преимущественно дорожными и рисовались на длиннющих, в несколько метров, полотнищах. Управление таким гигантским пространством как Россия испокон веков осуществлялось по рекам и вдоль дорог, а чуть в сторону - и жизни нет и “советская власть еще не дошла” (а теперь и антисоветская власть не доходит). В России эта линейность подчеркивалась тем, что, пожалуй, самым богатым и влиятельным министерством во все времена было министерство путей сообщений (до1917 года оно заведывало не только железными, но и шоссейными дорогами, а также внутренними водными путями, почти сплошь линейными.

Есть такой квазиисторический анекдот: До Екатерины П во многих местностях деревни и села располагались кругом (вокруг храма или колодца или торговой площади, отсюда - круговая порука, круг как синоним схода, мира, общины), так царица, для удобства порки крестьян заставляла “выпрямлять” деревни по линейке. Анекдот анекдотом, а круговую поруку и оборону не так легко преодолеть.

Управление, а точнее, руководство всегда преследует цели руководителя и игнорирует цели руководимого. Именно в силу этого в России, где, собственно говоря, никакого самоуправления со времен новогородской демократии не было, жизнь организована линейным образом, а европейская (особенно английская) и американская жизнь организованы во всей полноте пространства, не только поверхностно, но и “с воздухом над и землей под” (стандартная формула описания недвижимости в Англии). Здесь векторальное управление сильно ограничено и во многих сферах просто невозможно.

Можно сказать так: векторальное управление пространством и временем носит целевой характер, а циклическое время и объемное пространство есть ценности, где управление невозможно или сильно ограничено.

Имеются и серьезные различия в подходах к управлению временем и пространством.

Время трехмерно, пространство же е только трехмерно, но всегда в нем можно построить четвертую координату - время, судьбу, случай, фантазию, а, следовательно, и пятую, и шестую. Пространство всегда многомерно и в одном и том же пространстве каждый волен добавлять свою координату и тем усложнять пространство. Пространство устроено гораздо сложней времени и более субьективировано.

Замечено, что чем меньше времени, тем больше надо пространства. Все молодые империи начинают с завоеваний новых пространств (Рим, фашисткая Германия, Россия в начале династии Романовых и при Сталине). И наоборот: чем больше пространство, тем меньше надо времени: фараон Сети1 однажды взял и на гигантском Луксорском барельефе перебил имена всех предыдущих фараонов на свое, тем самым сократив всю историю Египта до собственной жизни (чтобы доказать свое прямое происхождение от бога солнца Ра). Точно также вся история России до 1917 года интерпретировалась лишь как предыстория, что позволяло придавать каждому пленуму и чиху всемирно-историческое значение.

Ярким примером управления пространством за счет его сокращения является тюрьма. Че больше срок заключения, тем тесней кажется узилище. Для кочевников тюрьма - хуже любой пытки и даже смерти. Искалеченные даже малым сроком заключения горные алтайцы выходят из тюрьмы (если выходят) отпетыми негодяями.

В ходе разработки туристкого проекта “Шлиссельбургский узник” мы с коллегой провели ровно сутки в камере смертников “Секретной тюрьмы” (это было незабываемое приключение, полное тишины, забвения, творчества и величественных планов) и поняли, в частности, что, если в себе не откроешь шлюзы, не выйдешь в просторное пространство свободной фантазии и творчества, то в этих каменных мешках либо сойдешь с ума, либо повесишься. Либо просто умрешь от неведомойи неизлечимой болезни. Люди, подолгу сидевшие здесь, отличались ровностью характера и буйством фантазии (когда последних восьмерых узников навечно освободили, для их транспортировки в Петербург понадобилось два парохода - столько книг, скарба и материалов накопили они в своих камерах). Интересен путь одного из них - Морозова. В Шлиссельбургской тюрьме за четверть века он разработал две теории - космогоническую и теорию истории, по которой выходит, что Аристотель жил в Средние века, Македонский и Наполеон - одно и то же лицо и так далее. За этот размах пространства и одновременное сжатие времени фантаст получил от Сталина звание почетного академика (таковыми были еще Молотов и сам Сталин) и владение имением собственного отца (Борок Ярославской области). По иронии судьбы борец за справедливость закончил свою долгую жизнь (он умер уже после войны) единственным помещиком в стране победившего социализма и владел крепостными крестьянами вопреки собственным убеждениям, но, говорят, с удовольствием.

Этому феномену имеется этическое объяснение. Пространство (реально и особенно в сознании людей) преувеличивается, чтобы люди понимали свою ничтожность и “винтичность” в настоящем, в действительности, в деятельности, которая становится несоразмерной человеку ( огромные заводы, поля, уходящие за горизонт, гигантские города, непомерной высоты и длины дома, бесконечные магистрали без проселков и закоулков). Александр Зиновьев об этом говорил так: “Как всякий идиот, он мыслил большими масштабами”. Преувеличение пространства (в словаре Даля “поприще” определяется в версту одним оборотом плуга, в советских толковых словарях то же “поприще” определяется в 20 верст как дневной переход). Преуменьшение времени оставляет человека одиноким в настоящем, лишенным глубинных корней, безответственным и за прошлое и за будущее. Так формируется “пролетарская этика”, этика неимущих, а потому способных на все (есть все-таки разница между человеком способным и способным на все). Когда-то я назвал их (нас) Павликами Матросовыми: и сами готовы броситься на амбразуру, и папеньку туда же. Пролетарская этика (“нам нечего терять, кроме своих цепей”) в принципе своем героична, то есть ставит людей в весьма сложную и непривычную для них позу и позицию между Богом и нормальными людьми.

Можно утверждать: всякая агрессия, всякое поползновение на чужое пространство идет от недостатка истории и, стало быть, культуры. Чем меньше культуры, тем больше крови.

В отличие от времени, которое не заимствуется и не кредитуется, пространство почти всегда совместно. В нем, по счастью, нет причинно-следственных связей. В одном и том же пространстве может разворачиваться масса всего и разного. Я как-то спросил старого эвенка:

- а с нанайцами вы на одном месте хорошо уживаетесь?

- чего нам с ними делить: нанаец рыбу ест, эвенок - мясо.

Это же хорошо видно и на хайвее: если не вторгаться в зону чужой безопасности, то никому нет дела до того, что кто-то едет на работу, кто-то с работы, то к жене, кто-то с женой, а кто-то - и вовсе от жены к другой.

Пространство можно преодолевать (это делают транспорт и связь, вообще, любые коммуникации). Когда мы сами преодолеваем пространство, то это называется поездкой, Но ведь его можно и не преодолевать, а наслаждаться или изучать его разнообразие. Когда перемещение в пространстве приобретает самоценность, мы путешествуем. В этом случае мы никуда не торопимся, не мчимся, сломя голову, а тихо стоим у окна вагона, “думаем думу свою”, или, удобно расположившися в шезлонге, наслаждаемся плывущими мимо нас берегами рек и озер, мы упираемся лбами в иллюминаторы и смотрим сверху на первозданный хаос величественных гор. И глаз не устает вбирать в себя пространство, душа не устается упиваться красотой мира и захватывающими декорациями просторов. Гармоничное пространство не приедается и не может наскучить.

Для путешествующих нарочно, даже на самых быстрых хайвеях, устраивают смотровые площадки. Для путешествующих в Чешских Рудных горах проложены петлистые тропинки и устроены “выглядки” с чарующими видами на долины, города и прекрасные пейзажи.

И в этом смысле путешествие бесцельно и чаще всего кончается там, где и началось. Это и есть туризм (путешествие по замкнутому кругу) - с рациональной точки зрения зряшная трата энергии и времени с нулевым результатом.

Дороги (трассы, маршруты и тому подобное) - векторальная организация пространства, весьма распространенная, но не единственная.

В пространстве есть еще пути. Дорога расчитана на всех или многих и предполагает неоднократность своего использования, а потому характеризуется длиной, емкостью (скольких она может принять одновременно) и состоянием (какую скорость перемещения она допускает).

Путь не обладает ни одним из этих параметров. Путь всегда индивидуален и неповторим. Идущий по пути, разумеется, может описать его, но это описание не может служить другому человеку пособием или подспорьем.

Чтобы было понятно, о чем идет речь, вспомним о пути христианина, как его представлял себе Мартин Лютер. Он называл этот путь призванием (по немецки Beruf, русское слово - точная калька немецкого). И в призвании выделяются два смысла - профессия и собственно призвание на зов (немецкий глагол rufen - звать). Первое, профессия - транслируется, передается, это - как дорога, доступная для всех или многих, но это всего лишь способ действий. Спасение, а призвание - путь спасения, по Лютеру, - дело совести каждого, но только его. И путь к Богу каждого из нас не может быть повторен никем, как и мы идем к Богу по пути, которым до того никто не ходил. И если мы пытаемся скопировать чей-то путь, то мы просто превращаем собственную жизнь в пародию на чужую.

Реальное пространство нашей жизни предоставляет нам любые возможности для начала и продолжения пути, да самого его завершения. Пространство полно загадок и соблазнов, что подталкивает нас в разные стороны и вместе с тем не дает нам покинуть этот удивительный и увлекательный путь.

Греки, а вслед за ними Рене Декарт называл путь методом.

И кроме пути у нас еще есть память о нем: “И помни весь путь, которым вел тебя Господь”. Эту память можно называть по всякому - опытом, совестью, а можно - метанойей, что означает покаяние. В слове же “покаяние” приглушенно, но внятно слышится “цена”, “ценность” - высшая ценность пути как сполна, во всем объеме пространства пройденная жизнь.

Монтерей, 3 июля 1996 года