А. Левинтов

 

Долина Смерти

 

Так как до смерти еще далеко, а до ее долины от нашего дома – порядочно, около полутысячи миль, мы решили переночевать у ее порога, в маленьком городке Бейкер (600 жителей), что лег в основание перпендикуляра скоростной Пятнадцатой дороги, связывающей Лос Анжелес с Лас Вегасом (вот вертепы – два сапога пара и оба на левую ногу!) и тихоходной 127-ой дороги. Две-три улицы, два-три мотеля, два-три ресторана, две-три автозаправки да огромный, самый большой в мире термометр высотой в 134 фута (134 градуса Фаренгейта или 56.7 градусов Цельсия – таков рекорд жары, зафиксированный в Долине Смерти) – вот и весь Бейкер, вот и все о нем.

Идет Страстная неделя. На время освобожденный от руля, читаю 26-ю главу Евангелия от Матфея, стих 51: “И вот, один из бывших с Иисусом, простерши руку, извлек меч свой и, ударив раба первосвященникова, отсек ему ухо.” Интересно, зачем и почему этот с отсеченным ухом попал в Священную историю? Я так думаю, что это ведь случилось в еврейскую Пасху, в день опресноков, и пролитие крови было настолько невиданным и неслыханным явлением в Иерусалиме, что по этому рабу вели отсчет событий, что отрубленное ухо было событием более заметным, чем арест и последующая казнь Иисуса, можно сказать, это было вехой времени. Это означает, что, хотя евреи и воинственный народ, но на Пасху блюли миролюбие и некровопролитие с особым тщанием, а потому последующие наветы о том, что евреи свою мацу пекут на крови (да еще – на христианской крови!) – обыкновенные антисемитские враки.

И, по обыкновению течения мысли, вослед припомнился другой с отрезанным ухом – Ван Гог. И потому окрестные горы кажутся совсем импрессионисткими. Они, горы, да еще облака – в плывущей смене импрессий и будь это поближе к Парижу и Европе, импрессионизм настал бы раньше Реннесансса. В отличие от гор и облаков, серая пустыня и голубое небо неподвижны, как грунтованное полотно.

 Горы не очень высоки, самая высокая – Телескоп (чуть более 11 тысяч футов), с поредевшей сединой снежной шапки. Впечатляет геодезическая выразительность складок и острых вершин, разнотравье горных пород. Из-за этой рельефности и абсолютной прозрачности атмосферы чувствуешь себя немного в Космосе. Хребты стоят кулисами друг другу, декорируя застывшее для нас, в масштабе нашего взгляда, геологическое действо.

Мезорельеф, проносящийся рядом с машиной, -- белый китайский город с причудливыми и прихотливыми пагодами и храмами. И не отпускает мысль: долина смерти есть Долина Смерти. А весь остальной мир – лишь агония.

Мы взлетаем на самую вершину. Это – Дантов Вид. Внизу – Долина Смерти, основное содержание которой – белые мертвые поля соли как прокаженная лепра, прямо против нас – хребет с блистающим Телескопом, уходящий на север, направо, и завершающийся отрогом Последний Шанс. Все шансы – последние. Потому что мы упустили первый из них и все-таки родились. Мы стремительно ухаем вниз, сильно экономя на бензине.

Дно Долины устлано остроугольными камнями – это наждак, увеличенный в тысячу раз. Смерть оказывается прекрасной, она вся заполнена мелкими и необычными деталями, издали нам неприметными и непривлекательными. Зато вблизи…Вот, например, такыры. Это вовсе не шестиугольники, как нас учили. Они очень напоминают карту Лос-Анжелеса – плавные глубокие прорези фривэев, более мелкие трещины – экспрессвэи, есть еще мельче – до тупичков и проулков пятого-шестого порядка.

Мы останавливаемся, как и все, у пустой смертельной точки Дурная Вода. Невдалеке от нас – самая низкая точка Америки – 86 метров ниже уровня моря (минус 282 фута). Идем по скользкому слою соли:

дорога скользкая, пустая, в никуда,

и белый саван соли под ногой,

и тень короткая, как память обо мне,

и шорохи чужих шагов окрест

Цепочки пестрых людей тянутся вглубь белого гулкого простора смерти и, чтоб не пропасть окончательно, люди что-то говорят друг другу, и в пустом воздухе повисают тихие голоса и звуки.

Мы мотаемся по боковым достопримечательностям.

Вот видовая площадка “Палитра Художника” – скалы в зеленых, пепельных, зловеще-розовых, ядовито-желтых пятнах, слоями, мазками, штрихами. Все это явно попахивает радиацией и геологической чертовщиной.

А это – Природный Мост. Дорога сюда с явным недовложением асфальта, таких тут много. Мы идем узким ущельем, миниатюрой ущелья Рамзая в Хибинах и рассеченного посохом Моисея пролома в скале в Святой Земле, там, где внутри – невероятный город Петра.

Пока наша вереница тянется по прохладному коридору, я пытаюсь создать типологию походок людей, идущих навстречу нам или вместе с нами.

Американская спортивная походка с размахивающими руками и слегка раскачивающимися бедрами, это – не ходьба, а упражнение в ней.

Баварская маршеобразная походка с посохом или без него, но как с посохом, такой походкой можно пройти Тюрингию, Шварцвальд, Альпы и две мировые войны.

Походка Родомана[1] – слегка раздвинутые в локтях, свободно висящие руки, плечи и спина сутулы, взгляд – вперед и вниз, потому что обращен в себя и собственные мысли. Точно также ходят хомлессовцы (бездомные), но они менее сутулы и с поднятой головой.

Шаркающая походка старого китайца: руки за спиной, в правом кулаке зажат левый мизинец, походка расчитана на мерный шаг на протяжении нескольких тысяч ли.

Походка тинейджера – руки в карманах или на поясе, в голове – ветер и реп; используется для недолгих прогулок в двадцатилетие.

Топ-модельная походка. Следы обеих ног в одну ниточку, обливающий взгляд налево, испепеляющий – направо, оскал как плевок в душу, от бедра – за борт или в лузу, в природе и на природе не встречается.

Следующая закулисная вылазка с шоссе в горы – Золотой Каньон.

 

Забриски Пойнт

 

Прыгая с вышки в воду, мы в любой момент падения имеем выбор: вернуться  наверх, остаться на том же уровне или продолжить падение. Но мы почему-то выбираем последнее. Лишь попав в воду, мы начинаем понимать, что и тут у нас все тот же выбор, но мы судорожно пытаемся подняться. Мы можем делать это в любой среде жиже тверди. И только в земле мы должны лежать на заданной глубине и не высовываться.

Мы идем нежно золотисто-зеленоватым Золотым Каньоном, меж причудливых форм, все выше и выше. Наконец, у десятой отметки останавливаемся. Путеводитель (1 доллар при входе в каньон) сообщает:

Здесь вы можете выбирать: идти к старой парковке (прямо, полмили), идти к Забриски Пойнт (направо, 2 мили) или возвращаться назад.

Несмотря на жару, я выбираю Забриски Пойнт, конечно же.

И сворачиваю направо, и сразу же теряю нужную тропу, и пру вверх – круто и наугад. Серый пористый материал. Я двигаюсь по извилине, как муравей, забравшийся под череп. Иногда открываются провалы и сквозь пот я различаю эти, кажущиеся еще более мудрыми ущелья-извилины. Наконец, выскакиваю на плоскую поверхность, прямо под огромной отвесной скалой. Невдалеке – немолодая супружеская пара, немцы, которых здесь почему-то больше, чем японцев и всех остальных вместе взятых.

- Где тут пройти на Забриски Пойнт?

- Не знаем, но, кажется, это и есть Забриски Пойнт.

Я оглядываюсь: действительно, это – Забриски Пойнт. Фантастическая геометрия бело-серых полос, зебристая стиральная доска, ниспадающая в окружении фантастических скал: справа – гигантский орган с трубами-колоннами вишневого цвета, слева – вздыбленный под семьдесят градусов островерхий пласт из разноцветных геологических слоев. А дальше и ниже – панорама Долины Смерти в реанимационном мареве.

Позже мы на автомобиле поднялись по дороге к оборудованной видовой площадке “Забриски Пойнт”. Скала, под которой я стоял, теперь была внизу, не менее внушительная и странная, похожая на хищный клюв. Странная причуда смерти – Забриски Пойнт.

 Совершенно не помню, о чем знаменитый фильм Антониони с тами названием, но там в конце есть ошеломляющий эффект смены масштаба явления, что очень похоже на правду о смерти.

 

Мы вновь спускаемся вниз: отель, искусственный оазис автокемпинга, с продувными сильным ветром пальмами и ивами, ручейками и озерцами, автозаправкой, лужайками, музеем, ресторанами и магазинчиками. Мы привыкли справедливо ругать Америку за стандарты, но есть в них и некоторая прелесть, например, безопасность и привычность общественного питания. В местном ланч-буфете никакой мертвечины, обычные салаты, ростбиф, фрукты, кока-кола.

 

Боракс

 

Естественные ресурсы – это то, что с большим трудом добывается, с неменьшими усилиями отмывается и перерабатывается, чтобы затем быть проданным за бесценок и себе в убыток.

В этом я еще раз убедился на примере боракса.

Боракс добывали на Тибете и в пустыне Гоби еще 4000 лет тому назад и в середине 19 века нашли в Калифорнии, в Долине Смерти.

Знаменитая и отраженная в многочисленных топонимах Восточной Калифорнии Команда Двадцати Мулов, цугом тянущая две зеленые повозки и цистерну с водой, несколько десятков нищих китайцев – вот то, чем Harmony Borax Works Company располагала для освоения месторождения боракса в неправдоподобных условиях вечных ветров, песчаных бурь, просоленного зноя.

Боракс, как и всякая другая дрянь, имеет массу способов и сфер применения – не знаю, входит ли сюда же и то, для чего эта гадость применялась у нас: в смеси с сахаром для травли тараканов. Бура (так еще называется боракс) – и ради этой гадости столько жертв и мучений?

Только бедные китайцы 19-го века могли работать на этой изнурительной работе и, скорей всего, за гроши; только еще более несчастные и выносливые мулы могли таскать боракс по знойным и шквальным тылам Калифорнии.

Промысел иссяк сам собой, разумеется, оставив нам промышленные и селитебные развалины, проржавевший инвентарь и удивленное сострадание. Вал Адриана очень устойчив. Мы цепляемся за самые края и границы своей ойкумены: не боракс, так туризм удерживает эти гиблые места в зоне интересов людей.

 

Сильнейший ветер гонит наш автомобиль и всю Долину Смерти в непонятную пыльную даль. Ржавые указатели “Вода для радиаторов” – еще один туристский трюк: уже полвека никто ту воду не заливает в радиаторы. Для наиболее тупых на табличках нарисован телефон: теперь это пункты аварийной связи. В дюнах неподалеку от Stovepipe Wells крутятся стоячие смерчи, мы летим прочь и мимо Мозаичного Каньона, каких-то пещер и других достопримечательностей, объевшись за день впечатлениями. Наш путь к далекому ночлегу -- через хребты и другие долины, которым не повезло с высотой над уровнем моря, а потому они лежат безлюдны и угрюмы. Впереди – снег и гололед на перевалах, но мы мчим из прекрасной Долины Смерти в дрязги и неудобства жизни, зачем-то покидая свою последнюю, свою высшую и, следовательно, истинную ценность – Смерть. Но щемящая мысль о красоте Долины и Смерти теперь уже не покидает нас, трепетно несущих в себе такую новую и банальную истину.

 

Монтерей, 9 апреля 1999 года

 


[1] Борис Родоман (р. в 1932 г.) – знаменитый советский, а теперь и российский географ. Теоретик и практик туризма.