Интродукция ко второй части (1783-1785)

В Европе разразилась революция. Она долго собиралась, маячила легким облачком на горизонте, невнятно погромыхивала. От ее приближения становилось душно, невыносимо душно. Кто-то видел в ее надвиге конец света, кто-то – освобождение, кому-то мерещилось в ее азартных символах преображение мира.

Вольнодумные и дерзкие речи умников и развязных интеллектуалов еще более наэлектризовывали социальную атмосферу Европы.

И, наконец, она грянула, скорая и кровопролитная.

Ее лозунгом и кличем было равенство, которое тут же обернулось террором и укорачиванием каждого на одну голову: короля за несказанное вовремя слово, нищего – за сказанное не вовремя. Алчущая неизвестно чего толпа – чем менее понятно чего, тем алчней – возносила все новых кумиров и тут же бросала их самой себе на растерзание. Два столетия более или менее благополучного существования рухнули, и Европа опять оказалась озверевшей, людоедской – теперь не от холода, голода и моров, но от пагубности собственной мысли.

Чехарда героев революции привела к тому, что имена большинства из них, даже самых пылких и отчаянных, в истории не сохранились. В историю вошли те, кто подавил эту заразу.

В Испании и Франции вспыхнул военный гений генерала Бонапарта, разметавшего и баррикады и их защитников, победоносно вошедшего в Париж и провозгласившего себя императором Наполеоном. В Италии и Альпах столь же блестящие победы одерживал Суворов, отбросивший назад, в хмурые леса и еще более хмурые города пруссаков и их австро-венгерских союзников.

Объединенный русско-французский флот под командованием адмирала Ушакова в битве при Трафальгаре разгромил англичан, взявших сторону Германского Союза.

Королевская власть была восстановлена в Англии, Нидерландах, Бельгии, Дании, Норвегии и Швеции.

Остатки английских мятежников во главе с самозванным генералом Вашингтоном бежали в британские колонии Великобритании, где им удалось захватить власть и провозгласить независимость. Мятежники и сепаратисты совершили чудовищный террористический акт, потопив в Бостонской бухте английские торговые суда. Однако удаленность Америки и тяжесть последствий революции в Европе не позволил остановить эти бесчинства.

В Европе, то тут, то там вспыхивали очаги революций и насилий. Вихри страстей еще опаляли протуберанцами свежий космос и порядок изможденного континента.

Кошмар, длившийся два года, затих и рассеялся. Начался мучительный процесс осознания случившегося. В Германии это вылилось в бурное развитие философской мысли, в формирование новой этики, этики ненасилия. Это позволило обновленной и возродившейся Германии добиться колоссальных успехов в развитии науки и техники. Германия быстро догоняла передовые страны того времени: Италию, Грецию, Турцию, Крым и Россию.

Глубокая депрессия охватила Англию и Скандинавию. Начался отток людей из этих стран, сильно напоминавший бегство: в Америки, Индию, Африку, Юго-Восточную Азию и Австралию, на самые дальние и необитаемые окраины Ойкумены..

Поразила эти страны и чума сектантства, принимавшего порой странные, нелепые формы. Мормоны и другие зашли слишком далеко в своих ересях и заблуждениях, сочиняя новые библии и евангелия. По сути они покинули христианство. Сами, без анафем и проклятий.

Истинно – революция есть преобразование воли людей. Не границы стран – сознание европейцев было возмущено и перевернуто. Революция привела к переоценке человеческих ценностей и ценности самого человека. Европа за эти два года повзрослела и возмужала. Восторженная и рискованная пора романтизма кончилась, наступила эпоха серьезных и глубоких занятий...

НИКИТИНЫ (1785-1835) (Военные)

Долгий путь адмирала

- Ваше прсхдительство, разрешите войти!

Адмирал Никитин сидел в своей каюте, как обычно перед сном, в одной нательной полотняной рубахе до полу, распаренный судовой баней до глубокого и бессмысленного блаженства. Клюквенный морс, заменявший ему всех врачей разом, а заодно и ее, зловредную, и прочие ромы Гаваны и Ямайки, плавился во льду пузатого глинянного графина, купленого по случаю в Тильбери, зачуханном аванпорту хиреющего Лондона.

- Чего тебе,братец?

- Я, ваше прсхдительство, осмелюсь доложить, прибавки жалованию хотел бы просить.

- Что так, голубчик?

- Я, ваше прсхдительство, уже тридцать лет с вами, ваше прсхдительство, плаваю.

- Кем будешь?

- Старослужащий матрос Степан Титов, ваше прсхдительство!

- Рундук мой видишь? – Распаренной пяткой адмирал тронул свой рундук под койкой.

- Вижу, ваше прсхдительство!

- Я с энтим рундуком на флот тоже тридцать лет тому назад пришел, простым юнгой и безо всякой протекции. Ныне, если изволите видеть, голубчик, я – адмирал, а он, сукин потрох, как был рундуком, так им и остался. Пшел вон, прах твою мать, и постарайся впредь приискать другие резоны для прибавки содержания. Я – человек старый и напоминаний о прожитых годах не люблю.

Матрос Степан Титов вышел, не очень соображая, что говорил, в общем-то, с родным, или почти родным, братом.

Время Титовых вышло и осталось только в далеком сказочном и незнаемом краю под названием Крым, да и там Титовых не знают, даже, когда гоняют высокими фужерами кипучую «Беренику».

Николенька пробился сам.

Его именем были названы острова в Тихом океане и одинокая, сиротливо прекрасная пальма, растущая только на необитаемом Южном острове архипелага, разорванного проливом Десятого градуса. Он действительно нашел эту странную и невзрачную пальму и, когда рассказывал о ней на заседании Всемирного Географического Общества, зал молча встал и далее слушал молча рассказ о том, как борется эта пальма с подступающими песками, как жаждет она утешения, ну, хоть, какого-нибудь живого существа, пусть и неразумного, но населенного душой одухотворенной и сострадательной.

Николай Никитин, суровый и нежный капитан неведомых плаваний, прошел много раз конскими сороковыми, боролся со страшными стоячими волнами у Кейптауна и Мыса Горн, брал на абордаж корабли малайских и сингапурских пиратов, отбросов голландского и английского флота, не видя в том ни доблести, ни печали, но, обветрив душу свою и обретя опыт, как ни один его современник.

В Навальной школе он на первом году учебы начинал юнгой на небольшой учебной шхуне, не выходившей из пределы акватории Черного моря. Он блестяще закончил Навальную школу в Тавре и был направлен по рапорту школьного начальства военно-морскому министру на Кубу, в Мариэль, где формировался тогда новый Карибский флот.

На Кубе молодой мичман провел всего два года. Получив самые лестные оценки и отзывы, а также приобретя неоценимый опыт в формировании и обучении матросских экипажей, Николай Никитин поступил в распоряжение Адмиралтейства и вскоре был направлен на бриг «Надежда», который в составе небольшой эскадры ушел в трехлетнее экспедиционное кругосветное плавание.

Сразу после возвращения из Гаваны Николай женился на тавричанке, Анастасии Измаиловой, и вошел благодаря этому в местное привилегированное общество.

Анастасия, греческая татарка, как и большинство представителей аристократических родов Тавра, никогда и никуда не выезжала за пределы столицы, если не считать увеселительных прогулок и загородных пикников, и тем самым являла собой прямую противоположность своему мужу, скитавшемуся по свету, как она догадывалась, не столько по приказу адмиралтейства, сколько выказывая собственную инициативу и рвение к этим странствиям и испытаниям. И тем не менее, их союз был трогательно счастлив. Анастасия с упоением занималась воспитанием детей в ожидании мужа, а его приезды превращались в демонстрации блестящих способностей их потомства и бесконечные, упоительные праздники семейной жизни.

Все три сына Николая пошли по его стопам и, один за другим, поступали и заканчивали Навальную школу в Тавре, оставляя по себе самую добрую память и славу. Обе дочери вышли замуж за морских офицеров, но, к сожалению, брак Тамары оказался неудачным: муж непомерно пил и впадал порой в дебоши, был списан на берег, быстро опустился и стал завсегдатаем многочисленных билльярдных в портовой части города, «славным малым» самых низкопробных заведений и в конце концов заболел и умер от дурной болезни, оставив Тамару с двумя детьми. Имя старшей дочки Тамары не задержалось. Сын же, Александр, знаменитый живописец, бунтарь-академик Александр Сафонов, прославил Отечество и стал гордостью и украшением рода.

Несмотря на отсутствие боевого опыта, Николай Никитин довольно быстро рос в чинах и званиях и, еще не достигнув тридцати лет, принял командование своим первым судном – шхуной «Даная», именем которой был назван небольшой архипелаг в Меланезии. К сорока пяти годам он дошел до адмиральского звания.

На флоте за ним закрепилась кличка «адмирала открытий»: он шел по числу открытых им земель далеко впереди всех. Его описания сразу включались в курсы землеведения и истории географических открытий, его авторитет во Всемирном Географическом обществе подтверждался тем, что он неизменно избирался товарищем Председателя (председательское кресло по традиции занимал кто-нибудь из коронованных особ Европы).

В последнем своем походе Николай Никитин достиг самых высоких по тем временам северных широт. Все три судна этой экспедиции оказались в ледяном плену у берегов открытого ими огромного острова, который моряки безуспешно пытались обогнуть с севера. Два судна не выдержали дыбящихся и наползающих друг на друга с визгом и скрежетом торосов и были безжалостно раздавлены. Все перешли на адмиральское судно и провели труднейшую зимовку. В мае, когда море начало освобождаться от льдов, сильно поредевшая экспедиция двинулась дальше и все-таки дошла до Архангельска с востока.

Открытый ими остров (впоследствии, это оказался архипелаг, состоящий из двух больших и большого числа мелких островов) по настоянию адмирала Никитина был назван Новой Землей.

Адмирал не дожил до освобождения из ледового плена всего неделю. Его могила – высокий деревянный крест, сколоченный из обломков погибших кораблей, над небольшим туром из местных гранитных обломков и крупного белого галечника. По просьбе умирающего на кресте вырезано только его имя «НИКОЛАЙ». Он умер, так и не приняв участия ни в одном регулярном сражении, если не считать стычек с пиратами меж Зондских островов.

Лишь тридцать восемь лет спустя эту могилу посетила норвежская полярная экспедиция. Крест и надпись на нем вполне сохранились. Исследователи также обнаружили, что могила расположена в центре выложенных из камней концентрических кругов – характерный рисунок обозначения сакральных мест полярными саами. Норвежские мореплаватели утверждали, что могила Николая Никитина стала местом жертвоприношений и камланий местных жрецов-шаманов.

Монтерейская авантюра

Америка представляла собой такую же колониальную мозаику, что и Африка, откуда поступала сюда рабская рабочая сила: заставить работать индейцев нельзя было даже на огне. Подобно мозамбикским неграм, считавшим, что обезьяны умнее их, ибо молчат и потому не работают, индейцы предпочитали гибнуть на кострах, чем на плантациях. Разумеется, дело было не в унизительности труда. Номады, они не могли смириться с неволей и пребыванием а одном месте.

Лишь очень немногим удавалось приручить индейцев и приучить их к «полезным занятиям». Одним из таких чудодеев был Джуниперо Серра, маленький монах-францисканец, построивший в Калифорнии, провинции испанской Мексики, двадцать миссий, где пойманных индейцев крестили, тем спасая от костра, а затем, уже обращенных и сурово катехизируемых, приучали к мысли о спасении через трудолюбие и самоограничение. Результаты были плачевны: индейцы перестали гибнуть в огне, они стали медленно и мучительно вымирать от тоски, алкоголя, европейских болезней вроде насморка, от оседлого образа жизни. Кто мог, убегал в горы и недоступные белым пустыни.

Испанские владения начинались от Сьерры Невады на севере Калифорнии до Патагонии (исключением была лишь огромная Бразилия, принадлежавшая португальцам). На Атлантическом побережье в испанские владения входили почти все острова Карибского моря, Флорида, просторы Техаса и далее вглубь континента до самой Калифорнии включительно.

Франции принадлежали две крупные колонии: Квебек и Луизиана, а также несколько островов. Сюда французы сбрасывали свои социальные отбросы, еще достойные свободы, но уже утерявшие права на равенство и братство. Обе колонии кишели заразой венерических заболеваний, делавшей местное население нервно расшатанным и неудержимым в страстях, но любящим повеселиться «в последний раз» в притонах и подпольных публичных домах.

Англия владела очаговыми колониями на обоих побережьях. На официальных картах и в международных договорах значилось, что почти вся внутренняя территория также принадлежит английской короне, но владеть ею Англия не владела и даже не знала, что там происходит и происходит ли хоть что-нибудь. Для большинства колонистов это была недоступная страна Неизвестности, о которой ходили лишь слухи и легенды.

По этим хмурым просторам, изредка выбираясь к колониальным прибрежным городкам, шастали мятежники и сепаратисты «генерала Вашингтона» -- слабо организованные и разобщенные банды и шайки, искавшие средств к существованию грабежом и насилием. Среди этих отщепенцев распространялись самые причудливые ереси и вероучения, здесь царили эсхатологические настроения. Это был явный тупик социальной эволюции.

Наконец, на северо-западе, от Аляски до Мексики располагались очаги российской цивилизации. Это были эфемерные острожные городки, мерцавшие год-другой, после чего переходившие из реальности в бюрократические отчеты о заморских владениях. Тотьминский землепроходец Иван Кусков, следуя за своими земляками-вологодцами Дежневым, Хабаровым и Атласовым, не только достиг Калифорнии, но и построил там городок Форт Росс, мрачный слепок мрачных городков заброшенного Русского Севера.

Русская Америка была, пожалуй, самой жалкой частью Нового Света.

Здесь царило пьянство, беспощадный бой морского зверя, за гроши продававшегося в Китай на кисточки для каллиграфии, и неуклюжие попытки внедрения среди каннибалов православия. Русские деревянные форты угрюмо щетинились на враждебную им среду частоколами и стволами корабельных пушек. Дальше ближайшего леса колонизация не шла из-за чуждости окружающего мира.

В царствование Гирея ХУ1 из Тавра к унылым калифорнийским берегам была направлена небольшая экспедиция с авантюрной миссией.

Курс экспедиции был проложен не Маггелановым маршрутом, а мимо мыса Доброй Надежды, через Индию, Китай, Японию и Новые Сэндвичевы острова, называвшиеся японцами Гавайями.

Через полтора года тяжелейших испытаний оба судна, изрядно потрепанные и требующие огромных ремонтов, встали на рейде в виду приветливой столицы провинции Калифорния Монтерее.

Капитан «Юноны» и глава миссии, коммандор Николай Резанов, представитель еще московской аристократии, был принят губернатором Калифорнии, адмиралом Аргуэлло в губернаторской резиденции, Дворце Четырех Ветров, расположенном в уютной тени подножья Монтерейского хребта, поросшего непролазными дебрями, в которых прятались лесные львы и еще непокоренные и мстительные навахо.

Вручение грамот, царского послания и даров, драгоценнейшими из которых были столетняя бутылка хереса-де-ла-Фронтьера и ящик наилучшего сорта «Береники», два символа старинной и вечно молодой дружбы между испанской и российской коронами, между народами двух стран, прошли при стечении всего местного общества, оживленно и с завидным темпераментом.

Калифорния была настоящим краем света для Испании, самым дальним концом ее обширных владений. Сюда доходили лишь самые слабейшие отголоски европейских событий и в таком искаженном виде, что поверить во все эти ужасы было просто невозможно. Здесь почитали за свежие газеты трехлетней давности. Поэтому полуторагодичные новости моряков из сказочного Тавра были восприняты здесь как наисвежайшие.

Пока в закрытом кабинете губернатора между Аргуэлло и Резановым обсуждалась секретная часть миссии, офицеры обоих кораблей были разобраны по домам местной знати, где не утихали балы, основная цель которых – освоение новых танцевальных идей и идей моды в Европе.

Основное содержание этой, секретной, части миссии русских кораблей в Калифорнию, было установление контроля местных властей над русскими поселениями, регламентация добычи и боя морского зверя, распространение испанских законов и полицейского надзора в этих поселениях, ибо рука Тавра сюда не дотягивается. В обмен на эти обузы, Россия обещает установить регулярное морское сообщение с Калифорнией через Порт-Артур и новый строящийся порт на Тихом океане, который будет называться Владивостоком. Кроме того, Россия обещает прислать своих лучших виноградарей и виноделов для интродукции самых элитных сортов крымской лозы и производства местных вин, а также горных инженеров и рудознатцев для изучения калифорнийских недр и, в случае удачи, создания совместных компаний по разработке руд и минералов ко взаимной выгоде двух стран.

За всеми этими фиминокурами скрывались дальние и глубокие планы России. В тиши Московского, Таврического и недавно открытого Казанского университетов зрела новая политико-экономическая доктрина, в которой Калифорнии и всей Америке отводилась роль экспериментального и испытательного плацдарма.

Среди офицеров флагманского судна был лейтенант Григорий Никитин, младший сын адмирала Никитина. Благодаря его дневнику мир много лет спустя узнал о романтической любви между 43-летним Николаем Резановым и 15-летней Кончитой Аргуэлло, дочерью губернатора.

Нелишенный литературного дарования и имея достаточно много пустого времяпрепровождения, Григорий Никитин, как уверяли потом многие свидетели и очевидны этой истории, много присочинил и приукрасил. Тем не менее, история сохранила именно никитинскую версию этой печальнейшей любви.

Обуянный страстью, коммандор Резанов соблазнил прелестную и невинную девицу. Перед отцом ее открылся, что женат и что, помимо того, как морской офицер высшего чина, имеет право на развод с нынешней женой и на брак с католичкой только по разрешению Государя или Патриарха ( это было уловкой ибо Резанов уже несколько лет был вдов, но никто из членов экспедиции не знал того). С тем Резанов и ретировался, с непременным обещанием и самыми пылкими клятвами, уверениями и пр. вернуться как можно быстрей.

Прекрасная Кончита, дабы не поддаваться соблазну измены, ушла в монастырь кармелиток, где провела без малого шестьдесят лет в непрерывном ожидании парусов корабля своего нареченного. Она умерла на 74-ом году жизни, дряхлой старухой, и в предсмертном хрипе звавшей своего жениха. Этот подвиг любви и верности оправдал в глазах современников и потомков даже двусмысленное поведение Николая Резанова. Спустя много десятилетий горсть земли с могилы Кончиты было перенесена на могилу Резанова, а такая же горсть с могилы Резанова – в Монтерей. Ограда, в которой покоится прах несчастной и великой жертвы любви и по сю пору посещаема, как посещаема могила Джульетты в Вероне.

За этой историей спрятана другая, не столь романтичная и трагическая, но все равно весьма драматическая история самого Григория Никитина.

Он, будучи еще совсем молодым человеком 25-ти лет от роду, влюбился в Карину Альварадо, девицу благородную и знатного рода, племянницу монтерейского алькальда.

Они познакомились на одном из балов в честь русских моряков. Григорий изнывал и исстрадался, пытаясь заслужить благосклонность гордой испанки. Ее уговаривали подруги и родители снять защитуу и ответить взаимностью молодому русскому, сыну известнейшего адмирала.

Карина была непреклонна.

И несчастный роман катился к своему печальному завершению: корабли были починены, Кончита соблазнена, коммандор явно спешил поднять паруса.

Всю боль и силу своей страсти Григорий Никитин перенес на описание любви Резанова и Кончиты и, возможно, это спасло его от самоубийства.

Когда до отплытия оставалось всего несколько дней, на город налетел огромный отряд туземцев, явно не местных, а пришедших из Йосемитских дебрей недоброй и яростной тропой войны.

Вместе с малочисленным гарнизоном на защиту города встали русские моряки. Дома, захваченные дикарями, разграбливались ими, все мужчины убивались, женщины угонялись в горы, а все постройки пожирались огнем.

Григорий Никитин с кучкой матросов бросился к дому алькальда и в неистовстве буквально разметал толпу нападавших. Устрашенные его безумной отвагой, каннибалы отступили, успев лишь изрядно пограбить богатый двор и дом Альварадо.

Израненный, освободитель рухнул на пороге дома своей возлюбленной, перепуганной, но тут же бросившейся помогать и бинтовать раны героя.

Сердце девушки дрогнуло.

Резанов лично и многие офицеры уговаривали Григория вернуться на корабль.Судовой доктор клялся ему, что поднимет его на ноги в самом скором времени. Григорий тишайшим голосом, но твердо заявил, что готов принять позор дезертирства, но расстаться с Кариной не в состоянии. Разъяренный Резанов публично сломал шпагу над ложем раненного, что являлось ритуалом низложения офицерской и дворянской чести.

«Пусть!» -- только это сказал Григорий.

Он остался в Монтерее и женился на Карине Альварадо, приняв католичество.

Объявленный предателем и изменником, он дважды сослужил своей стране, перед своей совестью искупив измену во имя любви.

Он оставил после себя дневники, в которых в самых возвышенных тонах и изящных формах описал историю любви Кончиты к русскому коммандору Николаю Резанову.

Второй службой стало то, что когда прибыли обещанные виноградари, виноделы, рудознатцы и горные офицеры, Никитин был не только толмачом и посредником: он, обладая влиянием в местном обществе, создал режим наибольшего благоприятствования своим соотечественникам, а их самих самым успешным образом обучая местному говору, сильно отличающемуся от кастильского испанского языка, и вводя в круг местных обычаев, нравов и условий. Хозяйственные, промысловые, торговые и экономические успехи русских в Калифорнии и сопредельных территориях оказались возможными исключительно его стараниями, усилиями и энергией.

Во всю свою калифорнийскую жизнь Григорий Никитин чуть не каждый вечер выходил к берегу океана, один или со своей нежно любимой женой, и с глубочайшей тоской и острейшей надеждой вслушивался в грохот океана, всматривался в безмятежную даль и гаснущие лучи заката.

Он, брошенный и бросивший, оставался сыном своей страны и не мог смириться с вечной разлукой.

Лишь однажды он покинул Америку, чтобы принять участие в российской миссии в Китае. Но в России ему так и не случилось побывать.

Григорий Никитин угас в преклонном возрасте, в окружении многочисленных детей и внуков, счастливо не дожив до смерти своей Карины, любовь к которой не утерял за все эти годы.

Империя Мальтийского ордена

Всякая империя похожа на матрешку. Единственное, что отличает ее от матрешки – неочевидность того, что во что складывается.

Мальтийский орден уже более двухсот пятидесяти лет владеет Мальтой, крошечной в сравнении с крупными европейскими державами. Кроме того, Мальтийскому ордену принадлежит уже почти семьсот лет странноприимный дом Апостола Иоанна в Иерусалиме. Кроме того, ему принадлежат вклады и владения во многих европейских странах. Авторитет Ордена подтверждается тем, что с недавних пор его Великим Магистром является царь России и Крыма Гирей ХУ1.

Это – официальная или полуофициальная «матрешка».

О другой «матрешке» знают очень немногие.

Сам Мальтийский орден уже давно принадлежит франк-масонам, разветвленной тайной организации, ведущей свою историю еще от строителей Храма Соломона. Франк-масонские иерархии, ложи, действуют в тайне даже друг от друга и достаточно независимы друг от друга. Франк-масонская сеть наброшена почти на все европейские армии, адмиралтейства и военные штабы. До начала любой войны масонами предпринимаются меры по обеспечению своей безопасности и прибыли. По сути, многие сражения и войны предрешены в своих исходах загодя и не на полях сражений или в тиши полководческих штабов, а на засекреченных сходках франк-масонов или в тайных договорах между ложами.

Франк-масоны гордятся тем, что в свое время казнили самого Пифагора за разглашение им их тайных знаний. Франк-масонские историки любят напоминать о том, что покровительствовали Платону, а также помогали Аристотелю в создании огромной, но эфемерной империи Александра Македонского, полагая эту империю своим наиболее крупным историческим экспериментом.

Чтобы ни происходило, считают франк-масоны, и какие бы социальные изменения не потрясали страны и народы, как бы ни сменяли друг друга монархии, тирании, республики, демократии и империи, реальной властью и реальной формой правления должна всегда оставаться аристократия: власть избранных и лучших. Считая себя таковыми (и в этом – большая доля истины, ибо в верхней части масонских иерархий находятся представители знатнейших родов Европы), франк-масоны прилагают огромные усилия для сохранения и поддержания своей тайной и вечной власти.

Возможности и сила тайного влияния франк-масонов действительно необычайна. Англия, одно из самых мощных гнезд франк-масонства, после победы Бонапарта и Суворова под Парижем, после разгрома в битве при Трафальгаре, должна была бы пасть или потерять многие свои заморские владения, но этого не произошло. Более того, она получает неожиданно для многих во владение Мальту, а Мальтийский орден безропотно переезжает в Рим.

Эта интрига франк-масонов приводит в уныние Тавр, Стамбул и Москву ибо Мальта превращается в мощный и дерзкий кулак Британии в Средиземноморье.

С этого момента пути Мальты, Мальтийского ордена и франк-масонов стали расходиться: Мальта превратилась в английскую колонию, Мальтийский орден стал приобретать черты исторического феномена, франк-масоны достигли высот теневой политики, где и погрязли более, чем на столетие.

Начиная с Галилея, франк-масоны обратили свое особое внимание на науку, видя в ней серьезное будущее. Лучших и самых известных ученых мира они привлекают в свои ряды либо тайно и щедро поощряют деньгами, обеспечивая им независимость – от государства, от Церкви, от строгой и консервативной университетской среды.

Под особым попечительством франк-масонов оказались также поэты, художники, композиторы, философы – представители всех видов искусств. Как правило, эти пылкие создания остаются на нижних ступенях франк-масонских лестниц и иерархий: у них слишком кружится голова наверху и они чересчур откровенны в своих творениях.

По сути своей франк-масоны – атеисты, но они пытаются проникать и иметь влияние и в церкви. Особенно велико их влияние в протестантской Европе.

Об этой «матрешечной империи» знают только избранные и просвещенные, лишь узкий круг франк-масонских иерархов.

Но есть еще одна матрешка, о которой не знает и даже не догадывается ни один франк-масон.

Речь идет о еще более древнем образовании, о том или о тех, чья история неизвестна никому, чьи следы не разгаданы до сих пор, чьи деяния – еще впереди и нескоро.

В Нижний Новгород, где размещался Нижегородский резервный полк – стратегическое соединение, только для виду называвшееся полком, а на самом деле представлявшее собой мощную пятидесятитысячную армию, прибыл из Генерального штаба молодой офицер-порученец Олег Никитин. Официальным мотивом его приезда были какие-то очередные и малозначимые бумаги и циркуляры, регулярно крейсирующие между Генштабом и крупными военными соединениями. Реальной же причиной визита было участие доверенного представителя тайного франк-масонского общества «Плеяды» в очередном собрании подобного же общества «Стожары». Материальное и финансовое обеспечение обоих обществ подкреплялось не столько личными взносами, вкладами и пожертвованиями самих участников, сколько сложными путями из Вены, Лондона и Берлина через Мальтийский орден и многими другими, порой весьма неожиданными каналами.

Оба общества, действуя достаточно самостоятельно и рекрутируя себе новых членов и заговорщиков из числа офицеров независимо друг от друга, согласовывали между собой три основных вопроса: низложение Государя, установление новых форм правления в стране и распределение мест, портфелей и высших постов в стране между собой.

Нынешнее собрание, проводившееся на загородной командира Нижегородского резервного генерал-аншефа от инфантерии кн. Никиты Голицына, также вовлеченного в заговор и надеявшегося в случае его удачного осуществления стать военным диктатором России, посвящено было рассмотрению двух проектов Конституции страны.

После ритуала начала действа и проверки полной скрытности его, слово получил, на правах гостя, Никитин.

«Господа!

Мои соратники по «Плеядам» поручили мне представить Вам разработанный нами проект Конституции, основанный как на опыте наиболее просвещенных народов Европы: Великобритании, Швейцарии и Швеции, так и с учетом особенностей исторического развития нашей страны. Смею уверить вас, господа, мы получили исчерпывающую помощь и самые бескорыстные консультации от наших зарубежных друзей, специально для этих целей приглашавших лучших стряпчих и университетских профессоров тамошних университетов.

Суть всей Конституции изложена в ее Преамбуле, которую я, с вашего позволения вам и зачитаю. Все остальное содержание Конституции есть разворачивание этих основных десяти тезисов, и вы сможете ознакомиться с полным текстом Конституции, но сегодня же и не покидая этого помещения.»

Получив согласие присутствующих на такой порядок, Никитин принялся за чтение Преамбулы, выраженной в словах решительных, недвусмысленных и совершенно внятных.

«Мы, великий народ России, считаем своим правом и долгом перед Богом и другими народами, провозгласить следующие принципы организации своего государства как основополагающие:

1. Все люди рождены равными перед законом и это единственно возможное равенство.

2. Всякая служба и всякий труд требует вознаграждения.

3. Происхождение каждого должно подтверждаться делом на избранном поприще.

4. Цивилизованные соседи – соседи, все остальные подобны зверью.

5. Никто не может представлять собой высшую власть только в силу своего происхождения.

6. Каждый достоин счастья в меру своих усилий.

7. Частная собственность священна, неприкасаема и неотчуждаема от своего владельца.

8. Права каждого человека равносильны правам всего народа.

9. Каждый вправе защищать свою жизнь, свободу и собственность всеми имеющимися у него средствами.

10. Церковь и школа должны быть отделены от государства и содержаться исключительно на общественные или персональные средства.

На этом позвольте прервать чтение по случаю исчерпания Преамбулы и основных принципов Конституции будущей великой России.»

Ожидаемых Никитиным дебатов, вопросов и возражений, того, к чему они готовились в «Плеядах» и против чего Олег был во всеоружии аргументации, не произошло: альтернативный документ «Стожар» в принципе не отличался от этого, разве что некоторыми словами и расположением самих принципов. Все, включая Олега, вздохнули с облегчением и сразу заговорили об удивительном согласии мыслей и чувств в обоих обществах.

Как и в самом начале, членов собрания обнесли горячим пуншем, после чего стали согласовываться сроки и детали низвержения Гиреев и их московских прихвостней. После чего перешли к ужину, а затем к «Беренике», нарочно привезенной Никитиным в неистощимом количестве.

Альпийская эпопея

Гирей ХУ1 стал первым из российских государей Великим Магистром Мальтийского Ордена. Именно благодаря ему и его деятельности это стало традицией на долгие десятилетия существования Ордена.

Став Великим Магистром, Гирей ХУ1 решил кардинально перестроить Москву, придав ей миссию одной из духовных столиц мира, наряду с Иерусалимом, Римом и Меккой.

Проект был предложен двум знаменитым архитекторам того времени, Бовэ и Шестакову.

Задача, поставленная перед ними, казалась всем невыполнимой.

Необходимо было сохранить не отдельные ансамбли и здания, а весь архитектурный стиль и облик Москвы, впитавший в себя исконно-русские, византийские, итальянские и татарские мотивы.

Необходимо было также не просто сохранить рельеф и гидрографию города, но подчеркнуть их, сделать холмы, реки, ручьи, пруды и озера более выразительными и заметными.

А еще было необходимо сохранить радиально-кольцевую планировку города, как наиболее адекватную и исторически приемлемую для сугубо русского города.

Кроме того, надо было уничтожить весь наросший в городе хлам домишек, сараюшек, пустырей и мест заброшенных и неухоженных, а также заразных и опасных для жизни, чего в Москве было предостаточно.

Вместе с тем город должен принять совершенно новый и необычный образ, в котором бы явно читалось его духовное и религиозное содержание.

И уж, конечно, город должен быть удобен для жизни москвичей нынешнего поколения и на много лет и поколений вперед.

На разработку проекта архитекторам дали год, с тем, чтобы новое столетие началось с возведения новой Москвы.

Бовэ и Шестаков представили свое детище на обозрение публике. Не дожидаясь царского мнения, сограждане и особенно москвичи самым оживленным образом принялись обсуждать идею и детали невиданного поновления. В целом идея была принята и даже с восторгом и рукоплесканиями, однако по отдельным местам города начались жаркие, ожесточенные споры. Никто, например, не верил, что Арбат и Сенной Рынок можно превратить в московский Монмартр и приют для художников, поэтов, актеров и музыкантов. Это казалось несовместимым с авгиевой грязищей этой части города.

В целом Новая Москва представляла собой мальтийский крест: четыре сегмента лесов, садов и парков, начинающихся от Кремля и расходящихся на все четыре стороны все расширяющимися клиньями.

Восточный клин расширялся до Сокольников и Вешняков, захватывая Измайлово, Благушу, Введенские горы.

Южный клин включал в себя Коломенское, сады Замоскворечья, Борисовские леса.

Западный клин, начинаясь от Боровицкого холма, уходил в Нескучный Сад, Новодевичий монастырь. Воробьевы горы, Филевский парк, Очаковский, Кунцевский и Троекуровский леса.

Наконец, Северный луч охватывал Марьину рощу, Останкино, Разумовский парк, Тушинский лес.

Между Восточным и Южным клиньями размещалась торгово-купеческая Москва, с базарами, ярмарками, складами, лабазами, лавками, магазинами, рынками, закромами, скотобойнями, винными и прочими подвалами. Ближе к центру это сменялось купеческими дворами и торговыми подворьями: Казанским, Саратовским, Сибирским, Уральским и иностранными: Китайским, Персидским, Армянским и другими. Здесь наряду с церквями было много мечетей, пожалуй, не меньше, чем церквей.

Между Южным и Западным клиньями шли основные дороги из Москвы – в Крым, Малороссию и далее, в Европу. Здесь же располагались посольства и миссии, а ближе к центру это сменялось мастерскими и студиями художников, слободами артистической и поэтической братии, здесь же располагались новые здания Московского Университета. Храмы, чем ближе к Кремлю, росли ввысь, были все величественней и возвышенней, так что у подъезжающего к Кремлю дух захватывало.

Между Западным и Северным клиньями располагались увеселения: карнавальное Ходынское поле, знаменитое своими масляничными, рождественскими и троицкими гуляниями, театры, балаганы, качели-карусели, гульбища, потешные городки, загоны для волчьей охоты, а зимой – катки и снежные крепости.

А между Северным и Восточным клиньями располагались мастерские, фабрики, мануфактуры, перемежающиеся деревнями и поселками мастерового люда, их огородами и палисадами. Здесь не было крупных храмов, а приходы были небольшие и профессионально ориентированные: стекольщики, котельщики, мытники, оружейники, кожевники, каретники, ткачи, мыловары.

Семь колец окружают Москву. Самое маленькое и внутреннее, всего в четыре версты – вокруг Кремля, самое большое и внешнее, широченное – в пятидесяти верстах от Кремля, длиной в шестьсот с лишком верст.

Пока Европа захлебывалась в войнах и крови, Москва перестраивалась и изменялась, чтоб предстать перед изумленными народами роскошным городом-садом, средоточием мысли и духа.

Запад тех лет бредил двумя полководцами: Бонапартом и Суворовым.

Когда австро-венгерские войска вторглись на равнины дельты Дуная и в Южную Бессарабию, захватив турецкие города-крепости Очаков и Измаил, Гирей ХУ1 направил экспедиционный отряд Александра Суворова на помощь союзникам. Турецкий паша, обрадованный и растроганный этой помощью, тем не менее, не смог усилить этот отряд: началась турецко-английская война за Египет. К этому времени Суворову, герою подавления революции в Польше, было уже семьдесят...

Суворов, первым в мировой военной истории применявший ночные баталии, застал австро-венгров врасплох. Менее всего они ожидали атаки Суворова с Дуная, зная, что никакого речного флота у русских нет. Суворов же обратился к крестьянам и рыбакам Тульчи, Килии и Вилкова с призывом о помощи, и те перевезли на своих лодчонках отряд.

После виктории растроганный генералиссимус спросил у своих помощников, какой награды те ждут. Посовещавшись, сход попросил право на дунайские воды. Эта необычная просьба, разумеется, была выполнена и скреплена печатью и бесчисленным числом бочек местного вина «новак».

После того, как Суворов, умело управляя одновременно и сухопутными войсками и небольшой русской эскадрой, вышиб австрийцев из Очакова, в Вене сочли за своевременное начать мирные переговоры с Тавром.

В самый разгар этих переговоров соединенные войска Австро-Венгрии и Пруссии вторглись в Северную Италию.

Русская экспедиционная эскадра перебросила в Адриатику 15-титысячную армию Суворова, по тем временам и в сравнении с силами союзного противника ничтожную. Венеция ликовала. В Вероне к русским присоединилась 50-ти тысячная итальянская армия. Преодолев альпийские перевалы непрерывным трехсуточным маршем, Суворов ворвался в Тироль и с ходу атаковал прусские и австрийские войска. Солдаты, особенно итальянские, валились от усталости с ног и буквально засыпали в бою, но паника, охватившая ночной Иннсбрук, была столь сильна, что победа была достигнута по сути только за счет самого появления суворовской армии. Италия была очищена, а переговоры продолжены, но уже совсем на других условиях.

Франция продолжала бурлить. Бонапарт обратился к Суворову с предложением о штурме Парижа. С согласия Великого Магистра Мальтийского ордена, царя Гирея ХУ1, Суворов принял это предложение. В историю вошел поход Суворова как Швейцарский. Для русских солдат, привыкших к зимним кампаниям, преодоление неприступных, с точки зрения европейских полководцев, перевалов Западных Альп, оказалось чуть ли не привычным делом. Пройдя Гренобль и Лион со скоростью, еще незнакомой на европейском театре военных действий, Суворов ударил по Парижу с востока, одновременно с Бонапартом. Силы осажденных оказались расколотыми и, несмотря на помощь пруссаков и англичан, огромная двухсоттысячная французская армия пала перед двумя крошечными отрядами: в армии Бонапарта было не более 30 тысяч человек.

Бурбоны не захотели возвращаться на трон, и Бонапарт провозгласил себя императором.

На обратном пути, уже будучи смертельно уставшим и к тому же тяжело раненным, Суворов вынужден был дать в Альпах бой прусской армии, преследовавшей его от самого Парижа. Умирающий генераллисимус продемонстрировал невиданную силу духа, чем окрылил свою вконец измотанную армию. Ссохшийся, маленький седенький старик не слезал с коня. В этом последнем сражении полегло более половины русского войска, но победа осталась за ним. Прусские пленные генералы, через два дня после этой знаменитой битвы участвовавшие в траурной церемонии по случаю смерти Суворова, проливали искренние слезы и выражали самое честное восхищение его военному гению.

Участвовавший в экспедициях, походах и кампаниях Суворова Кирилл Никитин, средний сын адмирала Никитина, довольно быстро, даже стремительно прошел путь от поручика до полковника, все прочили ему через год-другой генеральские эполеты, но, получив очередное, шестое тяжелое ранение (три сабельных, колотое штыковое и два пулевых, последняя пуля пробила легкое навылет, пройдя совсем рядом с сердцем), полковник попросился в чистую, купил в пяти верстах от Бахчисарая небольшое имение и углубился в воспоминания. Его батальный роман «Переходы Суворова через Альпы» был очень сочувственно принят. В дальнейшем историки часто ссылались на его честные описания славных событий, а в литературных кругах за ним укрепилась прочная слава знатока крепкого офицерского жаргона и солдатского говора. Его небольшие зарисовки армейского быта время от времени появлялись в газетах и журналах обеих столиц и были любимым чтивом таких же как он отставных офицеров и порубленных-постреляных в боях ветеранов и инвалидов.

Одним из первых Кирилл Никитин откликнулся на призыв Александровского ордена и из своих небольших сбережений выделил две тысячи рублей на постройку Измайловской военной Богадельни. Орден выкупил у Уделов царскую вотчину на Измайловском Острове и построил вокруг храма Покрова Богородицы целый городок для солдат и офицеров, участников и инвалидов войн. Богадельня стала последним пристанищем многих увечных, безруких, безногих. Знаменита была Богадельня на Москве своей баней – нигде не было более злогого и ядреного пару, а по всей стране – Аптекарским Садом, дававшим семенной и посадочный материал наипричудливейших растений для оранжерей, ботанических садов и университетских лабораторий испытателей природы.

Наполеон в Крыму

Недолго длилась вражда между французским императором и английским королем. Несмотря на личную неприязнь между корсиканским выскочкой и щепетильным в кровосмесительстве обитателем Букингемского дворца, дипломаты, дворы, военные, профессура – долго натянутые нити отношений оказались сильней и выше. Торговля, столь свойственная обеим национальным натурам, сказалась: исподволь и под сурдинку Франция стакнулась с Англией в едином страхе перед Россией и возглавляемым ею Средиземноморским Союзом, связанным не политически, а духовно, культурно, духовно, исторически, как угодно. Если Север напоминал собой серое, монотонное грубое сукно и тяжеленную фряжскую сталь, то Юг был пестр, цветаст, легок, как легки шелка и ситцы, востер и гибок, как дамасский булат.

Захватив два плацдарма, Гибралтар и Мальту, Англия, заручившись по крайней мере и на первых порах невмешательством Франции, стала подготавливаться к захвату Египта, пообещав Наполеону, в случае удачи, помощь в подобном же захвате Туниса и Алжира.

К концу своего правления, увлеченный философией и Богоискательством, Гирей ХУ1 пропустил этот выпад. Более того, он пренебрег своим священным союзническим долгом перед Портой, а разрозненная Италия сама погрязла в междуусобицах своих княжеств и королевств. Из-за курдов и армян, вечно нарушавших спокойствие между Турцией и Персией, персидский шах также бросил несчастную Турцию и обрек ее на несчастливую войну с Англией в одиночку. Испания же никак не могла встать на ноги после опустошительного похода Наполеона, походя разорившего все четыре испанских королевства. Если на море Турция еще могла противостоять вновь отстроенному, но пока малочисленному флоту Англии, то экспедиционным силам англичан противостоять было практически нечем. Это и предрешило исход короткой, но кровопролитной кампании.

В августе 1811 года умирает Гирей ХУ1. Умирает при странном стечении обстоятельств, допускающих и насильственную смерть, и похищение, и добровольное исчезновение. Эмиссары франк-масонов начинают усиленно муссировать разного рода толки, слухи и догадки, подвигая общество если не к недовольству, то хотя бы растерянности. В это же время окончательно и в деталях складывается военный заговор. Между Тавром и Нижним устанавливается беспрерывная челночная связь, опережающая царскую фельдегерскую почту почти на сутки.

При коронации Андрея 1, правнука Алексея П, проходившей по традиции в Московском Кремле, заговорщики переходят к самым решительным действиям.

Они оцепляют Кремль и на Лубянской площади, очищенной по случаю коронации и помазания на царство Андрея 1 от палаток, лотошников и лавочек-времянок, провозглашают перед каре из десяти полков: трех пехотных, двух драгунских, рейтерского, гусарского, кавалергардского, лазутчиков и егерского, низвержение монархии под предлогом убийства Гирея ХУ1 и незаконности восшествия нового царя. Следующий штабной офицер объявляет кн. Никиту Голицына Верховным Правителем России и еще несколько высших чинов страны в качестве Государственной Комиссии Чрезвычайных Полномочий для суда и казни врагов и протиников новой власти, затем назначаются всесословные выборы в Учредительное собрание для подписания Конституции. Наконец, последний из выступающих объявляет о провозглашении Российской Светской Федеративной Союзной Республики. По команде раздалось не очень мощное ура. Тут же с копиями всех этих документов направляются гонцы в губернские центры, иностранные посольства и подворья.

В Успенском Соборе, где Патриарх чинно и благолепно проводил церемонию помазания, усилиями предателей и заговорщиков из числа свиты и приближенных, до последнего оттягивается сообщение Андрею о происходящих событиях (по странному стечению обстоятельств эта умышленная задержка сильно повредила бунтовщикам: в их планах была заложена возможность заминки и всякого непредвиденного случая, но случайностей не выпало и над Лубянской площадью зависло неловкое томление и недоумение, затянувшееся на крепком морозе более, чем на час.

Перед 19-летним царем возникло несколько продолжений этого необычайного и опасного события. Продолжения эти с разных сторон нашептывались советниками, сподвижниками и родственниками и были они никак несовместимы между собой:

- соглашаться на отречение,

- вступать в переговоры с заговорщиками,

- с горсткой гврадейцев и личной охраны атаковать взбунтовавшихся.

Медлить с решением было решительно никак нельзя.

Андрей самым отчаянным образом приказал не сопровождать его: «Я сам!» и хорошим галопом проскакал сквозь Троицкие ворота, по Никольской поднялся к Лубянской площади и уже неспеша въехал в каре. Никто его не остановил.

Ровным и совершенно спокойным голосом, столь необычным для юноши, в звенящем от декабрьского мороза воздухе он сказал:

- Воины! Вы принесли присягу Отечеству и второй присяги не будет. Не пятнайте свою честь и славу, честь и славу своих отцов и дедов предательством и изменой. Вспомните о своих матерях, сестрах, меньших братьях и детях: какими глазами они будут смотреть на мир? Бог един для всех нас и царь един. Не знаю, чем я повинен перед вами, но если я не люб, найдите себе нового царя. Если же я царь вам, то...

Раздался выстрел, Андрей пошатнулся в седле, схватился за заалевшее левое плечо, но из седла не выпал. Этот выстрел решил все. К царю бросились со всех сторон и пешие и конные, смяв строй, сметя и Верховного и комиссиию вокруг него и всех главных зачинщиков. Снизу, от Неглинки, на рысях рвалась к Лубянской площади конница Милорадовича, а с Рождественки валили на подмогу царю стремительные всадники князя Багратиона.

Во всей этой путанице и заварухе над Андреем взвилось бело-красно-голубое знамя, и заговор рухнул. Верхушку его спешили и разоружили. Стрелявшего в царя капитана Олега Никитина, уже сильно истерзанного и исколотого, окружили два жандарма и повели в караульное помещение.

Через несколько дней в европейских столицах началось подогреваемое газетами брожение и брюзжание. Долго искавший повод Наполеон, объявил России войну «за подавление свобод и волеизляний русского народа ненавидимой народом монархией». Это случилось в первых числах Нового, 1812 года, а уже 23 февраля французская эскадра блокировала вход в Таврскую бухту, разметав перед этим турецкий флот, барожировавший перед проливами.

Россия, 200 лет не знавшая войн на своей территории, вступила совершенно неподготовленной в смертельную схватку с объединенной Европой, куда вошли, помимо Франции и Англии, Пруссия, Австро-Венгрия и мелкая континентальная Европа (Нидерланды, Бельгия, Дания и Норвегия). Молодой русский царь не успел набрать никакого: ни военного, ни государственного опыта, и мог расчитывать только на свои душевные силы и упование всех российских народов.

Сострадание и сочувствию к своему молодому Государю, на которого сразу выпали такие испытания и удары судьбы, всколыхнули всю страну, все города и веси. Никому неизвестный дирижер полкового оркестра в зачуханном, запыленном, провонявшим конским навозом Тамбове в одну ночь сочинил пронзительную, щемящую песню-марш «Прощай, россиянка!». Эта мелодия во мгновение ока облетела всю страну. Публика, провожавшая мобилизованные части в дальний поход, обливалась слезами под флейты этой мелодии, а барабанная дробь заставляла стучать сердца людей единым сердцем места и города.

И никто не жаждал победы, но все понимали и чувствовали: настали испытания страны историей и Духом.

Двумя мощными крыльями армии Наполеона охватили в железное удушающее кольцо Крым. В Донузлаве, Камыш-Буруне и Балаклаве стоял британский и французский флот, Мелитополь стал ставкой императора. Войска Московского и Нижегородского военных округов, бросившиеся было на юг, вынуждены были открыть на западе страны фронт против австро-венгерских и прусских войск, а также присоединившихся к ним польских повстанцев.

Уральские и казанские войска вышли на марш, но весенняя распутица и половодье остановили их по крайней мере на две недели. Тобольские и иркутские войска только-только начали мобилизацию. Их реальное участие в боевых действиях следовало ожидать лишь к лету.

По всей стране шло рекрутирование ополчения, заводы Верхней Волги, Урала и Алтая спешно переходили на выпуск вооружений.

В этой отчаянной ситуации неоценимую помощь своей стране оказали два человека – Шамиль и Давыдов, своими смелыми партизанскими налетами и рейдами наводившие по ночам страх на французские лагеря. Никакие кордоны, рогатки, заставы и посты не могли удержать их, выраставших как из земли (а порой и действительно выраставших из земли – из карстовых пещер, коими изобилуют Крым и его окружение), сжигавших палатки и постройки французов, уничтожавших фураж и провиант, захватывавших вооружение и пороховые запасы. Вскоре к партизанским армиям Шамиля и Давыдова присоединилось хорошо, но вычурно и разномастно вооруженное и отчаянное войско казачьих допризывников: пятнадцати-семнадцатилетних подростков, добровольно и самовольно покинувших хаты и станицы, с оружием своих дедов. Эти могли проникнуть туда, куда проникали лишь ящерицы и змеи.

Поначалу Наполеону эти нерегулярные соединения казались шалопайством пьяных русских гусар, озорством варваров и мужиков, но «осиная война» довольно быстро превратилась в основную форму ведения военных действий, к которым император был явно не готов, и в результате которых его армия несла все большие потери, не нанося никакого урона противнику.

Тем не менее, медленно, но неумолимо французские войска втягивались во внутренний Крым. Ими были захвачены Керчь, Феодосия, Сурож, Неаполь Скифский, Евпатория. Бахчисарай оказался фронтовым городом. На Ангарском перевале, отделяющем Неаполь Скифский от Алушты, главнокомандующий русской армии, ученик и соратник Суворова Михаил Кутузов потерял глаз от шальной французской пули, но командования не покинул и в тыл не ушел. Да его и не было, этого тыла: до Тавра оставалось не более 50 верст.

Французы бесчинствовали на захваченных ими землях. В Суроже они разграбили самый большой, недавно отстроенный винный подвал Титовых. Солдаты били и раскалывали бутылки и бочки, выливая на землю драгоценную влагу. Старик Титов, не скрывая слез, припал к горному ручью с шипящей грозной пеной «Береникой». Рука самопроизвольно и привычно сунула в ручей примитивный прибор для измерения крепости вина: шкала показала до четырех градусов крепости.

Гибли драгоценные виноградники и табачные плантации, на костры шли цветущие сады. Крымские татары покидали свои сакли и аулы и уходили в горы, в неприступные крымские пещеры. Безоружные, люди обрушивали сверху на врагов камни. Порой казалось, сама земля дыбится под французами и беспощадное крымское солнце с каждым днем все яростней обжигает их зноем.

В Тавре деятельно готовились к обороне города. Судовые пушки – российская судовая артиллерия была признана лучшей в мире – были повернуты к окружающим город склонам. По перевалам готовились завалы и ловушки, делались подкопы, создавались смертоносные поля: позже это вошло в историю как знаменитая «минная война». В самом городе разворачивались полевые госпитали усилиями доктора Пирогова и трех его помощниц, старших сестер царя Андрея Александры и Веры, а также принцессы Сююмбеки Гирей. Пещерные ессеи и монастырские только им одним ведомыми путями и тропами свозили к городским заставам свои запасы продовольствия и целебных зелий.

Гарнизон города, составлявший всего семьдесят тысяч человек (Наполеон начал войну с полумиллионной армией), был цветом и гордостью российской армии. Он состоял из моряков, казачьих полков, царской гвардии, калмыцкой конницы, знаменитого бахчисарайского пластунского полка и, впервые в мировой практике, инженерно-саперного полка минных заграждений и подземных коммуникаций под командованием генерала Тотлебена. Этим силам предстояло противостоять уже изрядно поредевшей, но все еще трехсоттысячной армии.

В таких вот условиях началась знаменитая осада и оборона Тавра, длившаяся сто дней.

Всем в Европе казалось, что дни Андрея 1, Тавра и России сочтены. Опять на горизонте замаячили темно-серые фигуры Верховных правителей и прочих самозванцев.

Тем временем на острове Ахилла, неподалеку от устья Дуная, формировались и концентрировались объединенные силы помощи. Барселона, Милан, Пьемонт, Венеция и Афины собрали флотилию из пятидесяти кораблей. Кроме того, на марше, вдоль пустынных скифских пляжей шла соединенная пятидесятитысячная армия. Это удваивало число обороняющихся, хотя помощь шла непривычно для русских медленно, раздираемая энтузиазмом и внутренними распрями за авторитет и верховенство. Дойдя до устья Днепра, союзные войска организовали переправу и, неожиданно для Наполеона, захватили Донузлав и Евпаторию. Император вынужден был перебросить на вновь образовавшийся фронт треть своих сил, и это оказалось решающей стратегической ошибкой. Позднее, французские историки и теоретики военной науки долго доказывали себе и миру, что этот фронт открывать нельзя было, что воевать в Крыму на два фронта – самоубийственная затея, что… и так далее, виня во всем своего низвергнутого кумира и гения.

Стратегия сжатия и удушения Тавра, предпринятая и последовательно, несмотря ни на какие потери, осуществляемая французами, не предполагала ничего, кроме упорного сопротивления противника и его, пусть медленного, но отступления. До 12 августа 1812 года так оно и шло и, казалось, несмотря на героизм и мужество российских войск, вызывавших удивление и восхищение у французских генералов, так оно и будет до конца кампании. В ставке Наполеона уже разрабатывался план штурма города и тактика ведения уличных боев.

12 августа в ближайшем тылу французов, в сосредоточении войск и арьергардных обозов с провиантом, фуражом, снарядами и порохом начала рваться земля.

Отступая, саперный полк заложил в местах, наиболее пригодных для дислокации осаждающих войск, пороховые погреба, а по кругу от них – минные ловушки и заграждения. Пластуны и разведчики пробрались тайными тропами и пещерными ходами к этим погребам и ценой собственной жизни взорвали все это единым разом.

На месте самого большого порохового погреба стоит ныне огромный обелиск с именами павших героев. В этом списке значатся имена мичмана с фрегата «Посейдон» Дмитрия Никитина и волжского казака, пластуна Кондратия Титова.

Не вступая в контакт с обороняющимися, французы разом потеряли три четверти своих сил. Обезумевшие от страха и непонимания происходящего, они были решительно атакованы и наголову разбиты. С горсткой несчастных и ободранных, уже не солдат, а голодранцев и мародеров, шерамыжников, угрюмый император покинул Азов, а с ним и Россию.

Война продолжалась еще три года. Средиземноморский Союз последовательно, одну за одной, проходил страны Северного Альянса. Войска вошли в Париж 15 июня 1815 года. В Версале, в зале Мира, был подписан мирный договор и декрет Наполеона об отречении от престола. Гражданина Бонапарта сослали на далекий остров в Южной Атлантике, где он и закончил свои дни.

23-летний царь Андрей 1 вернулся в Москву под серебряный звон всех колоколов.

Гражданская война в Европе

Но и Версальский мир не принес успокоения в Европе.

Озлобленные, униженные, разоренные духовно и материально, европейские народы потеряли последние остатки согласия. Началась тотальная война всех против каждого и каждого против всех.

Первыми, как обычно, восстали бюргеры и лавочники: серая полуголодная толпа, вспыхивающая по любому вздорному поводу, не обремененная ни особой собственностью, ни, тем более, совестью, завистливая и не рассуждающая.

Эта обшарпанная масса обрушилась на университеты и очаги образования, посчитав, что во всем виноваты ученые мужи, философы, экспериментаторы, развязавшие и придумавшие все человеческие напасти знания.

В первых рядах восставших на университеты были, естественно, школяры, которым проще было разграбить свой факультет, избить и выгнать профессора, чем сдавать ему же изнурительный экзамен.

Поветрие университетских погромов, вспыхнувшее в Сорбонне, переметнулось через Ла Манш и Рейн. Даже тихие шведские студенты устроили бесчинства в чопорной Упсале, а их голландские сверстники, надравшись водки с селедкой, залили чернилами стены и окна Лейденского университета.

Меж деревень, в лесах и рощах стали собираться многочисленные дезертиры и оставленные без присмотра и дела военнопленные. Смешавшись, эти два сорта негодяев и изгоев стали наводить ужас на захваченные ими территории Вооруженные группы головорезов учиняли кровавые стычки между собой – и никто не мог разнять их и стать меж ними судьей или посредником.

В городах и селах появились лже-пророки и их фанаты, горло перегрызающие всем, кто не согласен следовать за ними или даже смеет перечить им..

Горожане стали предпочитать совершать набеги на поля и сады окрестных деревень, нежели покупать у них продукты. Доведенные до отчаяния гибнущими трудами, крестьяне стали пополнять собой города и воровские лесные шайки.

По Европе поползли клубы призраков коммунизма, социализма и других мазо-альтруистических учений. То тут, то там организовывались коммуны и общины, начинавшиеся с прекраснодушных речей и лозунгов, но быстро переходивших в свальный грех, пьянство и воровство: чем бедней, тем быстрей коммунары превращались в воров.

Среди этого хаоса ненависти и стычек по любому поводу, включая отсутствие поводов, стали формироваться более или менее устойчивые фронты общеевропейской гражданской войны: между бедными и богатыми, между католиками и протестантами всех мастей и страстей, между малыми и генеральными народами в пределах каждой страны (финны, живущие в Швеции, лезли в драку со шведами, а шведы Аланских островов – с финнами, немцы задирались во Вроцлаве, а французы – в Эльзасе и Лотарингии, и так далее до дурной бесконечности), между неучами и образованными, между городскими и деревенскими, между работающими или занятыми и праздношатающимися. Все эти дрязги и конфликты разворачивались под знаменами скороспелых и самодельных политических партий, умиравших, как только наступала победа или перемирие.

По условиям Версальского мирного договора Россия оставила во Франции, Англии и Германии небольшие гарнизоны, символизирующие российское военное присутствие в этих странах. Эти крохотные анклавы время от времени подвергались нападениям и демонстрациям ненависти. Подобно зачумленным карантинным баракам, они в обычное время обходились местными жителями стороной и игнорировались.

В пригороде Лондона, в Тильбери, на берегу мутной и вонючей Темзы располагался российский гарнизон, в котором насчитывалось чуть более двухсот человек, включая батюшку и вольнонаемную прислугу из числа окрестных жителей. Командовал гарнизоном Анатолий Никитин, получивший лично от фельдмаршала Кутузова полковничьи эполеты в июле 1812 года, на передовых позициях обороны Тавра.

Анатолий, еще молодой, всего лишь 29-летний офицер, явно тяготился своей службой и рвался в родной Крым, регулярно отправляя по начальству реляции о переводе на родину.

Его здесь тяготило все: и мерзкая промозглая погода двести дней в году, и то, что в садах можно одновременно увидеть и цветущие деревья и обронившие листву, со спелыми, так и несобранными плодами. Его раздражал говор местных жителей, непонятный, картаво-гундосый, более напоминающий лай, чем человеческую речь. Ему претили вечерние пьяные рожи в пабах и изможденные серые, будто заплесневелые лица простолюдинок. По ночам он часто вздрагивал: ему все мнилось, что он на дне колодца и ему теперь никогда отсюда не выбраться.

Помимо командования военными, ему приходилось решать несусветное количество мелких, обидных, оскорбительных вопросов и проблем: найма и расчета прачек, уборки отходов, помоев и содержимого отхожих мест, ведения счетов бакалейной, мясной, хлебной и зеленой лавок, письма и жалобы, угрозы и клеветы. И все это – беспросветно, изо дня в день, с утра до ночи – без конца и начала. «Господи!» -- порой восклицал он в своем кабинете, отвалившись от ненавистных дел и бумаг, «И ради этого я шел в атаку?! Ради этого был рожден и вскормлен?!»

Он не позволял себе, подобно своим подчиненным товарищам, впадать в пьянство. Он пытался учить английский язык и читать английские книги и газеты. Но все это казалось ему до тошноты мелким и скучным.

За офицерским табль-дотом появилась новая подавальщица. Она была родственницей повара, который и ходатайствовал за нее перед Анатолием.

Не в пример всей прочей женской прислуге, одна другой страшней и кривей, Лиз была свежа («наверно, ее деревенских» -- решил про себя Анатолий) и даже хороша собой. Главное же: она не смотрела на Анатолия волчицей. Украдкой, из-под руки, она изредка смотрела на Анатолия и было в том взгляде робкое ожидание, еще более робкое приглашение – куда? зачем? Ему было приятно видеть ее, рассматривать, как рассматривают хорошую картину хорошего мастера: с любопытствои удовольствием, без всяких задних мыслей и предположений.

Он не пытался заговаривать с ней, она также не делала никаких видимых попыток к сближению, кроме взглядов, открытых, доверчивых, без ставшей уже привычной злобы.

Каждую неделю она получала из его рук заработанное, ставила закорючку в жалованном листе и тихо говорила «thank you, sir», но глаз не опускала и все звала ими, звала – куда? зачем?

Однажды он не выдержал этого взгляда и этого зова.

- Меня зовут Анатоль, -- сказал он, немного запинаясь.

- Лиз.

- Мне нравится твое имя. Мне нравится, когда ты здесь. Мне нравятся твои глаза.

Его английский стал иссякать. Она молчала и смотрела на него все тем же зовущим, приглашающим взглядом.

- Останься сегодня вечером, я прошу тебя.

- Хорошо, сэр.

- Меня зовут Анатоль.

- Хорошо, Анатоль.

И она вышла.

А вечером она пришла к нему. Он подарил ей какую-то безделушку. Она засмеялась. Потом они поцеловались – и он опьянел от необычного, божественно пряного запаха ее волос, губ, лица, тела.

Это продолжалось месяца два, не более того. Нечасто. Могло бы и чаще, конечно, могло.

Кто-то из прислуги, по старинной английской привычке кляузничать и сплетничать, науськал газетного писаку. Тот тиснул в лондонской газете фельетон о нравах русских оккупантов. Анатолия вызвал к себе в лондонский офис русский посланник.

Через две недели полковник Никитин стоял на палубе корвета, следовавшего из Лондона в Тавр. В душе он был доволен, что хотя бы так добился возвращения, но сердце щемило от нежности и потери Лиз. И откуда ему было знать, что в скором будущем, записывая при крещении в приходской книге имя новорожденного, она назовет младенца Anatol Neekeeteen. И это имя еще всплывет в нашей хронике.

Мормонский исход

Прежде чем начать описывать это, одно из наиболее значительных и достопримечательных явлений и движений бурного как конские сороковые Девятнадцатого века, кажется уместным остановиться на феномене социальной жизни людей.

Социальная жизнь других организмов устроена по трехзвенной схеме: лидеры-основная (рабочая масса)-отбросы. Так устроен пчелиный улей, муравейник, лежбище котиков, стая обезьян, волчья стая и вообще любая стая, стадо, рой, прайд, косяк. В отличие от этой примитивной организации люди создают четырехзвенную социальную систему, куда входит – параллельно и наряду (в одном ряду) с лидерами и вожаками жрецы. Правда, людям свойственно впадать в озверение и тогда они тоже скатываются в трехзвенную систему. Это происходит, например, в армиях и войнах, в тюрьмах, в больницах, госпиталях и лазаретах, вообще, при обстоятельствах критических и запредельных. В массовом и долговременном масштабе целых стран мир попытается вернуться к предчеловеческому зверству только в Двадцатом веке (СССР, КНР, Третий Рейх и другие случаи). Однако именно конец Восемнадцатого-начало Девятнадцатого веков дали миру примеры сознательных попыток озверения, вошедшие в историю как революции и обосновывающие их идеи равенства (то есть уничтожения вождей и жрецов предыдущей социальной устроенности и заменой их на вождей-жрецов (одновременно и вождей и жрецов) другой).

Надо также заметить, что всякая социальная инновация первоначально именно трехзвенна и лишь со временем в ней отслаивается четвертый (и всегда – жреческий) компонент.

Рассмотрим основные позиции человеческой социальной организации.

Отбросы (подонки, жертвы, аутсайдеры, клошары, чушки, обиженка, нищие, убогие, «сторожа» и стоящие на стреме и атасе, дно, сливки и спивки общества) везде одинаковы, несчастны и потому неинтересны. Они задают собой декоративный фон человеческих социальных несчастий и предостережений, куда можно скатиться, если перестать быть рабочей лошадью, вождем или жрецом.

Рабочие лошади также неинтересны в силу того, что рабочие лошади – они лошади и есть, независимо от того, чем и над чем они трудятся. Ничем особым строители египетских пирамид, Великой Китайской Стены, мануфактурные рабочие и наемные (да и ненаемные также) крестьяне, учителя, ученые не отличаются друг от друга. Они пашут ли, на них ли пашут – какая, в сущности, разница? Они – демиурги вещей.

Лидеры (Платон презрительно называл их поэтами) могут называться по-разному: вождями, вожаками, атаманами, полководцами, царями, тиранами – носители истины и знания в самих себе. Им – дано, они обладатели харизмы. И чем длиннее за ними социальный шлейф, тем мощней их харизма. Они буквально питаются социальностью, признанием, славой, подчинением себе других людей. Именно поэтому они все стремятся стать властелинами мира, не менее того. Для них это – пуще водки или опиума, и ради этого они готовы на все, на любые преступления и любые жертвы (другими людьми, разумеется). Они обладают одним удивительным правом и особенностью: они открывают нам мир, поименовывая его. Это право на наименование мира, собственно, и есть право на его открытие, на перелистывание еще одной страницы истории. Они ничтоже сумняшеся переименовывают календари, страны, города, народы, эпохи и самое человечество.

И еще одно странное право и свойство вождей. Они могут совершенно не знать ни прошлое, ни настоящее, но они незыблемо уверены в будущем, в своем будущем, в будущем, сотворенном или творимом ими.

Наконец, жрецы (философы, как назвал их Платон, шаманы, ученые, хранители тайных знаний) знают «как оно устроено на самом деле» не внутренним голосом, не изнутри, а за счет внешних или овнешненных знаний. Они владеют также системой доказательств своих знаний и истин и всякий раз подставляют эту систему доказательств вместо себя. Жрецы есть в известной степени и мере альтернатива и почти всегда оппозиция вождям-харизматикам. Жрецы противопоставляют вождям и лидерам объективность и объективированные формы тотального существования общества, они утверждают воспроизводимость мира людей, мира идей и мира вещей, они, наконец, в состоянии возместить отсутствующие у вождей настоящее и прошлое, а также создать иное, прогнозируемое (не желанное, а с неизбежностью грядущее и наступающее) будущее. Нt производя ни вещей, ни идей, они зато репродуцируют и то и другое и само человечество, репродуцируют в своей рефлексии и за счет несения на себе основного воспроизводственного процесса – образования. Именно жрецы делают звериную стаю человеческим обществом.

В действующей социальной парадигме они появляются последними, но именно поэтому они являются первыми в новой.

Происхождение четырехзвенной социальной системы есть происхождение жрецов как социальной позиции. И, если читатель еще не устал, попробуем восстановить происхождение самого жреца.

По катастрофическим или плановым соображениям некто (в единственном или множественном числе – это непринципиально) озаботился внедрением разума на Земле. Для этого нужен был биологический материал, чуждый природе, что встречается редко, но для разума это необходимо.

И такой материал вскоре (или после долгих и тщательных исследований и изысканий, что тоже несущественно) нашелся. Это были прямоходящие приматы – явная ошибка природы и эволюции, что встречается в природе и эволюции сплошь и рядом (а, возможно, и крайне редко, и тогда этому или этим некто сильно повезло, но нам и это неважно).

Прямохождение привело к массовой гибели маточного поголовья: оно резко увеличило смертность при родах и деформировало менструальный процесс настолько, что он стал в сильной мере влиять на здоровье, репродуктивность и продолжительность жизни самок.

Острый дефицит самок, как и положено в таких случаях, привел к гаремной организации общества приматов, при этом роль вождей осталась за самцами-владельцами гаремов, рабочими лошадьми стали самки, а молодые холостяки превратились в подонков и обиженку.

Они крутились вокруг гаремов, изнывая и скуля от сексуального голода, изредка решаясь на смертельную и кровавую схватку с владельцем гарема и постоянно грызясь с себе подобными. Если кому-нибудь из них перепадало урвать себе самку, то он тут же вынужден был вступать в братоубийственную войну с братьями или собственным отцом – хозяином гарема. Словом, типичная и стандартная схема внутривидовой борьбы, приводящая к неминуемой гибели вида.

Собственно на них и обратил (или обратили) свое внимание некто.

Он имплантировал (внушил, подсказал, соблазнил у древа Познания – какое это теперь имеет значение?) интересную мысль одному (или нескольким) несчастному чушку: в отличие от физического голода, сексуальный может быть удовлетворен за счет воображения. Надо только уметь «крутить это кино» в обе стороны. И несчастный обмылок звериной стаи со временем неожиданно понял и убедился: удовлетворять свой сексуальный голод можно, не вступая в смертельную схватку с отцом или братьями и, стало быть, не проливая крови и не лишая кого-то жизни. Смерть отделилась от секса и – собственно, это-то и надо было вымышленному нами некто -- появилась совесть с ее угрызениями о свершенных убийствах.

Уединенный и сосредоточенный на мастурбации образ жизни нового персонажа, его отменное здоровье (у всех остальных – раны и увечья постоянной свары, драки и грызни), а, стало быть, успехи на совместной охоте, а, стало быть, и отменное питание привели к тому, что этот персонаж стал пользоваться авторитетом в стае.

И потому, когда он произнес свое знаменитое «не убий!», к нему прислушались. А он продолжал развивать свои новые нравственные и этические нормы и законы: внушая себе и другим, что убитые в драках отцы – боги (а собирательно убитый отец – бог), требующие памяти и поклонения.

Носитель совести и нравственности апеллировал не к своей силе или своим качествам, а к внешним силам: богам, небу и предвечным законам. Он не стал вступать в противоборство с вождем и вожаком, но встал рядом с ним.

И он, жрец, сделал из нас людей, носителей нравственности и разума. А, если уж до конца, то это им, жрецом, нас сделал или сделали разумными некто.

В ночь на 21 сентября 1823 года тринадцатилетняя Джозефина Смит, седьмой и последний ребенок в семье портового рабочего, за полгода до того задавленного упавшей по чьей-то оплошности балкой, не спала и горячо молилась Боженьке, которого очень любила и от которого ждала чуда в своей беспросветной жизни. Ее старшие братья и сестры уже были разобраны жизнью по разным судьбам: оба старших брата сидели в Лондонской тюрьме в ожидании окончания срока и дальнейшей отправки в Австралию, как было записано в решении лондонского суда, старшая сестра умерла от чахотки в исправительном доме, две другие зарабатывают свои дурные болезни на панели в ближайших к порту кварталах, Пит помогает матери, разнося стираемое ею белье.

Джозефину, вечно болевшую самыми разнообразными болезнями, тихую, богомольную, боязливую ко всему в этой жизни, от таракана до копа, баловали и жалели все, кому это было доступно. Полупрозрачная и нежная, как кладбищенская свечечка, она колебалась своим тщедушным тельцем среди людей, но душой – душой парила с ангелами в преддверьях такого близкого для нее и уже почти достигнутого рая.

Это был полусон и полузабытье, свеча давно уже погасла, а из Джозефины все лились и лились слова благодарности Господу за дарованное ей счастье жизни и мольбы продлить это наслаждение как можно дольше. Во мраке каморки Джозефина стала различать какую-то огромную фигуру, издающую неясный свет.

Это был Вестник, который сказал ей, что она избрана и что она должна ждать четыре года.

«А если я умру?» -- робко спросила она.

«Ты не умрешь» -- сказал вестник.

И каждый год, в ночь на 21 сентября он являлся Джозефине. Она ждала его и оттого, наверно, не умирала, хотя все были уверены: «не жиличка».

Через четыре года Вестник вручил ей два золотых листа, мелко-мелко исписанных тонким почерком и на совершенно непонятном языке.

«Ты должна переписать это по-английски!» -- приказал Вестник.

«Но я не знаю этого языка» -- взмолилась, указывая на непонятные письмена, девушка.

«Не беспокойся об этом и приступай» -- сказал Вестник и исчез.

Он появился, только когда Джозефина закончила переписывать, и забрал золотые листы, а текст, который переписала Джозефина, стал с тех пор называться «Книгой Мормона». Это произошло летом 1830 года.

Двадцатилетняя Джозефина Смит, чудом выжившая в кошмаре Лондовского припортового предместья, стала пророком, ее слава и сила стали расти с необычайной скоростью.

За ней пошли тысячи и тысячи обездоленных, павших, падающих и отчаянно выживающих.

Она окружила себя сверстниками, назвав их апостолами, двенадцатью, как у Иисуса. Самым младшим из этих двенадцати был подросток с очень странным и непроизносимым именем Anatole Neekeeteen.

Джозефина звала людей в Америку, в Землю обетованную ей и ее последователям. Она уверяла, что настают последние дни и что скоро Спаситель вновь сойдет на Землю и ей, только ей дано знать, где именно он сойдет, и где его должны встретить те, кто будет спасен. И это место – в Америке.

Тысячи, десятки тысяч потянулись за ней и, побросав свои очаги и пепелища, поехали в далекую и неизвестную Америку. Их пытались остановить, вернуть – они отвечали цитатами из книги «Исхода» и из «Книги Мормона». В Америке колониальные власти и власти самозванных «штатов» арестовывали их, загоняли в тюрьмы, но люди крушили все заслоны и шли за Джозефиной и ее апостолами, которых хранили от пуль, арестов, избиений и прочих напастей какие-то неведомые силы.

Они преодолели горы, гряда за грядой встававшие перед ними.

И они пришли.

Они пришли в свою землю обетованную, к озеру, такому же соленому, как и Мертвое море в Священной Земле Ветхого Завета. Они нашли здесь такую же гору, на какой Моисей получал скрижали от Яхве, и назвали эту гору Сионом. Они нашли в горах такие же пещеры, в которых скрывались ессеи. Они нашли землю, пригодную для обработки и стали жить и строить храмы и дома для себя и своих детей.

Джозефина и ее апостолы, выполнив свою миссию, подверглись мучительной и позорной казни: их голыми, под улюлюканье толпы, обваляли в дегте и птичьих перьях, а затем сожгли.

Но страна, в которую они привели своих последователей, Мормония, существует до сих и занимает всю горную внутреннюю часть Северной Америки. Эта малолюдная и почти бесплодная суровая страна принадлежит людям трудолюбивым, упорным и совершенно не желающим общаться ни с кем. Они живут ожиданием скорого пришествия, а потому довольствуются лишь самым необходимым в этой жизни.

Исход мормонов оздоровил Европу, очистил ее от самого отчаянного и несчастного придонного слоя. Страны и народы облегченно вздохнули и стали на путь быстрого прогресса и гуманизма.

Гражданская война в Европе кончилась и более уже никогда не возникала.

Кавалер Кавказской кампании

- Славный ты человек, Шамиль.

В сакле кто-то невидимый шебуршит у очага, а Михаил Волков и Шамиль сидят на плоской крыше, открытые крупным кавказским звездам. Они пьют дивное кизлярское, привезенное аварским кунаком Шамиля после набега на знаменитые кизлярские и дербентские подвалы.

-Мы, нахчури, чеченцы по вашему, похвалу не любим. Хочешь мне приятное сделать – сделай подарок. Пророк Шамиль, Самуил по вашему, меня в часть него крестили, говорил: «слово сурово, а не ласково».

-Ты спас меня в бою и не единожды. Ты неизменно добр и гостеприимен – отчего мне не сказать тебе доброе слово?

-Не ради ж этих слов все делалось. Я просто стараюсь жить по закону. Вот, наконец, несут барана. Скажи что-нибудь про него – и мы выпьем.

Друзья сидят под открытым небом, вспоминая сражения и стычки с непокорными и восставшими аварцами. Неплохой народ и славные воины. Жаль, что проникла к ним зараза воинствующих шиитов, под личиной любви к исламу и Аллаху, чинящих разбой и сеющих непримиримую рознь.

Чеченцы, наиболее многочисленный христианский народ Кавказа, пользуется бесспорным авторитетом у соседей. Когда возникают недоразумения, волнения – русские всегда просят чеченцев помочь им. Когда случаются землетрясения или другие стихии обуяют и разоряют, чеченцы первыми приходят на помощь к пострадавшим.

Так уже издавна повелось: соседи охотно отдают своих девушек замуж за чеченцев, зная, что в чеченской семье девушка будет всегда в чести. Но никогда чеченские девушки не пойдут за другого, только за своего, за чеченца. Может, и обидно это соседям: чеченские девушки славятся своей красотой и стройностью, и преданностью, и покорностью, да только ни разу такие попытки не кончились свадьбой.

У чеченцев нет ни князей, ни знати. Царь далеко – его признают, как признают Бога на небесах: когда-то Он еще раз снизойдет и спустится. Все вопросы жизни и мира решают старейшины, все вопросы совести и веры – батюшка, все вопросы войны и существования (а чеченец сущеествует, только воюя) – лучший из воинов.

Из Западной Бенгалии, перенаселенной и бесплодной, а потому кишащей нищетой и ее идеологической сестрой – фанатичной нетерпимостью, пошло это смутное и мутное поветрие, позорящее ислам. В условиях буддистко-индуисткой окраины с созерцательноой философией буддизма и сказочностью индуизма, западнобенгальский экстремизм нищих и голодных мусульман по крайней мере объясним. Он вызван к стремлению независимости и от европейской работной цивилизации, беспощадным представителем которой является метропольная Англия, и от индийского буддизма и индуизма. Это стремление выражается в сепаратистком желании создать свое собственное государство, не имеющее исторических корней, и именно поэтому так сильно зависящее от идеологии, от религиозной идеологии, но не от самой религии.

Западнобенгальские эмиссары, тайнами путями проникшие на Кавказ, взабалатутили местное исламское население, им удалось разжечь здесь несколько опасных очагов религиозных столкновений. Русским и чеченцам пришлось заниматься усмирением и замирением родов, племен и народов, где словом, а где и военной силой.

Михаил Волков, племянник по материнской линии знаменитого адмирала Никитина, быстро вырос в чинах в войне с Наполеоном и стал самым молодым генералом русской армии. Его командировали на Кавказ усмирять возмущенных западнобенгальскими фанатиками аварцев. Кампанию проводили соместног российские регулярные войска и незаменимое ничем и никем чеченское ополчение: чеченцы, даже если не знают камень – они его чувствуют.

Совместные походы и вылазки сдружили Шамиля и Волкова. Будь то Европа или любая другая часть света –Шамиль бы был верным учеником Волкова, но на Кавказе...

-Скажи ты мне такую вещь. Все чеченцы – храбрые воины. Но даже среди них ты выделяешься какой-то особой смелостью. Ведь именно из-за нее, как я понимаю, ты и стал главным среди своих. Тебя слушаются, потому что видят твою невозмутимость в любой опасности. Это выглядит так, как будто ты заговорен и ни пуля, ни сабля тебя не могут взять. Ты и вправду неуязвим?

-Да нет, ничего такого нет, никакого заговора. Это противно христианству и христианину. Просто надо понять: твоя жизнь вообще и для тебя особенно ничего не значит. Она, может быть, что-то значит для твоих родных, близких, друзей. Они будут оплакивать твою смерть и скорбеть, но для тебя это ничего не значит. Ты прожил свой миг – это был действительно миг или сто лет – в любом случае это миг, и потому ты уже все получил и больше ждать нечего и потому ты перестаешь беспокоиться о себе и своей жизни, ты перестаешь суетиться, бояться и дрожать. Ты уже осознал миг своей жизни – тебе было дано время на это осознание. И ты перестаешь больше осознавать ее ценность. Ты становишься воином: на коне с саблей или за столом с пером. Все это неважно: поэт ты или солдат – ты воин. Появляется зоркость. Вот и все. И еще – безразличие. Ты знаешь: я на скаку могу разрубить всадника от плеча до седла, и он развалится на две половины и повиснет ими по обеим сторонам своего коня. Это убийство. Потому что я солдат и воин. Я должен владеть искусством убивать врагов и я владею им и совершенствую это искусство. А кто-то владеет пером и, как воин поэзии, совершенствует свое искусство. И нам с ним некогда думать о такой малости, как мы сами и наша жизнь. Нам это стыдно, ведь мы уже не мальчишки. Помнишь ту скалу, под которой мы стояли лагерем тогда, в мае?

-Такая отвесная, я еще пытался взобраться, но ты запретил?

-Она. По преданию там наверху был прикован Прометей. Мы, живущие в этих местах, считаем эту скалу духом и силой нашей страны. Прометей по мифам был титаном, но это не так. Геракл, такой же человек, а не титан и не бог, освободил его, и умер Прометей в Фивах как простой смертный. Но он был воином, быть может, величайшим воином: дело, которое он сделал, было для него гораздо важнее его самого и его страданий и даже жизни.

-А как все-таки стать воином?

-Надо стать на путь воина.

-Что это значит?

-Вот вино.

-Да, вино.

-Давай выпьем его.

-Ну, что ж, давай.

-Хорошее вино. Красное как кровь. Если ты не воин, ты будешь пить его и пьянеть, потому что ты будешь бояться опьянеть, если много его выпьешь. Но если ты воин, если ты стал на путь воина, ты не будешь пьянеть, потому что тебя это не волнует и не трогает, тебя это не касается. Ты пьешь вино – и различаешь в нем, угадываешь в нем его судьбу: судьбу урожая лозы, сколько ей досталось солнца и тепла, хлестали ли ее дожди и бил ли град. Если лоза изнежена теплой и сухой погодой, вино будет как моча ребенка – ни о чем. Вино, претерпевшее грозы и ливни, град и набеги – мужественный напиток. А еще ты будешь проникать в тайну винного подвала, потому что вино зависит не только от лозы и умения винодела, но и от того, что скрывается в недрах подвала: плесень, воспоминания об убийствах и пролитой в эту землю крови, голоса жертв и убийц, героев и замолкнувшие навсегда, но все равно живые голоса трусов. Все это проникает в бочки с вином и растворяется в вине, а потом, переродившись в вине, вещает нам свои истины, становится нами. И воин слышит это, и только воин слышит это, а тот, кто не воин, напивается как грязная свинья.

-Я, кажется, стал понимать, о чем ты говоришь, когда говоришь о воине и пути воина.

-Вот и славно. Давай выпьем. Ведь каждый наш глоток вина – это еще и жертва.

-Жертва чего?

-Ты ведь хорошо помнишь Евангелие.

-Ну, разумеется.

-Не важно жертва чего: важно жертва – кому? - Ему. Вспомни, сколько раз там, в Евангелии, пьет Иисус. А ведь речь идет всего об одном, последнем месяце его жизни, от силы о двух месяцах.

-Я как-то никогда об этом не думал.

-Иисус не только все время пьет вино – он все время говорит о нем, половина его притч и поучений – о вине, о виноградарях. И он даже на Тайной Вечере, прощаясь со своими учениками, приглашает их на винопитие в винограднике Отца Своего. Быть христианином – значит обожествлять вино, наполнять его божественной истиной. И это наполнение и есть путь воина. И в этом наполнении – ничего о трепетности жизни, но все – о бесконечности бытия.

Все предельно просто и ясно, кунак: каждый раз поступай как в последний раз, делай свое дело, как будто ты делаешь его в последний раз и последним, люби женщину, как будто это последняя женщина и ты любишь ее в последний раз, живи так, будто ты последний человек на земле и живешь в последний раз последний день, умирай и рождайся, как будто это в последний раз.

Они сидят и пьют вино, и разговаривают, как два воина. Они вспоминают, как один из них застрял со своим отрядом в плавнях, окруженный врагами и уже готовый к последнему в жизни бою на сером и красном, как гаснущий костер, рассвете и как перед самой вылазкой, уже помолясь и развернув вымпел, он с товарищами услышал в тылу окружившего неприятеля паническую возню и беспомощную пальбу и как они рванулись туда, в спасительную суматоху, как встретились и узнали друг друга: один был рад, что выручает живого, другой – что все-таки жив и спасен. И как они разметали лагерь и обозы врага, опрокидывая котлы, повозки и надежды обезумевшего в страхе неприятеля.

А еще были мерзлые зимние дороги и трескучие, стелющиеся по земле костры, от которых нет ни тепла, ни света, но есть яростное, полное понимание пройденного и предстоящего и того, кто тут друг и кто тут враг, потому что только на войне наступает эта ясность, а более нигде.

Днем Высочайшим указом оба получили от Великого князя Николая звание Кавалера Кавказской кампании, героя локальных военных действий. Завтра они выйдут к своим полкам, породненным братством командиров.

И никто не знает, что ждет их и других воинов послезавтра, а сами они об этом не заботятся.

Окончательный раздел Сибири

Колониальная модель, выработанная Россией в Америке, стала нормой внешнеполитической стратегии России.

Верная этой стратегии, Россия направляет в Китай военно-дипломатическую миссию. Основная идея этой миссии – покончить с несправедливым и двусмысленным двоеданством народов Сибири.

В состав посольства введен за особые заслуги перед государством в хозяйственном освоении Калифорнии и всей Русской Америки негоциант Григорий Никитин, сильно поднаторевший в этой политике и оказавший Отечеству неоценимые услуги.

В Русской Америке, охватывающей бывшие роосийские владения на Аляске и северных островах, а также Калифорнийское побережье от канадского Ванкувера до Тихуаны и Сан-Диего, русские люди платят подоходные налоги в испанскую казну, а подушные – в российскую. Местное законодательство ориентировано главным образом на самоуправление, но по вопросам коммерческим, гражданским, уголовным и частным полностью соответствует и российскому своду законов и испанскому, так что местные суды не испытывают затруднений, а ходатайствующие вправе выбирать сами адрес апелляций и прошений. Административные и государственные права и законы полностью сохраняются за испанской короной.

Граждане России имеют невозбранное право на хозяйствование и коммерцию, но не могут заниматься политической, государственной и административной деятельностью, что, впрочем, имеет сугубо декларативный характер: в смешанных семьях всегда находятся граждане обеих держав.

Благопроцветание края, растущее год от году, во многом зависит от инициатив, влияния и благодаря энергии местных семей, родов, кланов и фамилий: Аргуэло, Альварадо, Портола, Никитиных.

Русская Америка стала надежным оплотом дружбы двух крупнейших европейских стран: Испании и России, для которых вражда, благодаря огромным преимуществам совместного владения этой заморской территорией, стала слишком невозможна и обременительна.

Многолетний успешный опыт хозяйственного освоения Америки подвигнул российское правительство направить в Китай огромную миссию, обладающую чрезвычайными полномочиями. Возглавил эеспедицию князь Воейков, вельможа, боевой генерал и ученый географ.

Прибывшая в Пекин миссия была принята императором со всей возможной пышностью, какая принята в Китае и которая недоступна западному воображению.

Чрезвычайно необычны были дары российской стороны: виноделы и виноградари, греческие корабелы, вологодские кружевницы, волжские ложечники, венецианские стеклодувы, кавказские чеканщики, навигаторы, горные инженеры – мастера необычных для Китая ремесел и промыслов не только показали свои умения, но и выразили желание продолжить здесь свои занятия. Все они более или менее сносно говорили по-китайски, что умилило и восхитило китайцев. Им тут же предоставили все необходимое для успешного разворачивания своих дел и окружили помощниками и учениками. Чтобы не потерять лица, китайский император тут же начал готовить шелководов, огородников, поваров, мастеров чая, каллиграфов для России.

Долгие переговоры, не столько прерываемые, сколько сопровождаемые чайными и иными китайскими церемониями, завершились подписанием трактата, согласно которому все туземные племена Сибири освобождались от российских налогов, даней, податей и повинностей, которые полностью переходят в прерогативы китайской стороны. Русские обязуются также платить китайскому правительству подоходные налоги и подчиняться законам Китая в той мере, в какой эти законы согласуются с российскими. Вся территория Сибири считается китайской, но китайская сторона не будет препятствовать строить русским города, рудники, дороги, пахать землю, изучать и осваивать недра, плавать по рекам, морям и озерам, ловить рыбу, морского и пушного зверя.

Россия совместно с Китаем берется за создание сети торговых и военных портов и судоверфей по всему побережью: на Камчатке, в Охотском море, Южной Манчжурии, близ Кантона и Шанхая, в Южном Китае в местах, для того наиболее подходящих и коими Китай изобилует.

Дальнейшие события привели к тому, что всего через пару поколений по обоим берегам Тихого океана стала формироваться новая – и не европейская и не азиатская цивилизация, на которую стали смотреть как на новый и мирный очаг развития человечества.

По узким грязным вонючим улочкам Внутреннего города, тщательно обходя кучки нечистот и отбросов, шел явно не здешний и чужой человек, иностранец. Он ничего не искал и ни у кого ничего не спрашивал, но жадно всматривался в дома, лица, иероглифы пекинских вывесок. Григорий Никитин пытался уловить знамомые моменты и мотивы давно и навсегда покинутой родины, ведь Китай так близко от России. И он действительно что-то находил, какие-то общие, неуловимые обыкновенными чувствами частицы родства между этой странной страной и своей Россией, которой никогда не было, в которой жил его несуществующий род и откуда он родом сам, несуществующий и вымышленный.

СОНЕТ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Мы все нездешние, мы – тени

И нет приюта нам нигде:

гнезда, норы, пещеры, щели,

кто мы такие? – знак вопроса,

загадка жизни и судьбы,

на нас природа смотрит косо,

полна укора и вражды.

И нас несет по свету ветер

желаний, суетной мечты,

мы призваны, чтоб нами мерить,

мы с Измерителем на ты.

Круги скитаний не изменишь

и жизнь протянешь в маяте

Мы все нездешние, мы – тени...