ГОРШКОВЫ (ПРЕДПРИНИМАТЕЛИ) (1890-1965)

Интродукция к четвертой части (1871-1890)

Эти двадцать лет вошли в отечественную историю как эпоха великих реформ.

Андрей П сделал все необходимое для того, чтобы его реформы прошли наиболее безболезненно для общества и, прежде всего, самого уязвимого поколения – юношества.

И потому первой была проведена реформа образования.

До того вся страна была разбита на семнадцать учебных округов по числу университетов. Приоритеты и ценности высшего образования явно довлели над интересами общества: школы и гимназии ориентировали своих воспитанников на продолжение учения в университетах, мест в которых было гораздо меньше, чем желающих учиться в них, но гораздо больше, чем это требовалось обществу.

Реформа, которую возглавил граф Капнист, прекрасный организатор педагогики, блестящий полемист и извечный оппонент сменяющих друг друга в чиновной чехарде министров просвещения, переориентировала среднее образование на потребности и нужды всех сфер общественной жизни, а не только университетской профессуры. Уже после седьмого класса учащиеся и их родители или попечители могли выбирать классическое образование, ведущее к университетам, профессиональное образование (военное, аграрное, лесное, инженерное, строительное, художественное, педагогическое и т.п.), ведущее по его окончанию в профессиональные сферы деятельности либо в профессиональные институты, дающие высшую квалификацию в данной сфере, а также универсальное образование, где осваивались не профессиональные или предметные знания и умения, а лишь знание и умение осваивать любые знания и умения.

Авторами судебно-правовой реформы стали известнейшие адвокаты и министр юстиции Рукавишников. Эта реформа коснулась прежде всего уголовного права. Суд принял процедуру открытого диспута, в котором мог принять участие любой и каждый и цель которого – поиск не виновных, но истины. И лишь при признаниии этой истины как общественного достояния, судьи, будучи профессиональными юристами, с одной стороны, и никак не участвовавшими в диспуте, -- с другой, выносили решение по разбираемому делу. Кроме того, система наказаний полностью была заменена системой исправления: отменены были телесные наказания и казни, вместо тюрем были созданы изоляторы, где люди могли жить нормальной жизнью, трудиться, возмещая нанесенный ущерб, отдыхать, общаться и даже, при желании, обзаводиться семьями. Изоляторы размещались обычно при монастырях и в отдаленных тихих местах. Это была совсем другая неволя, не калечащая, но исправляющаяся оступившего и падшего.

И первой неожиданностью новой реформы стало то, что среди осужденных доля женщин сразу резко увеличилась и достигла паритетных с мужчинами значений. Преступность перестала быть мужской привилегией и особенностью.

Военная реформа переводила армию в профессиональную службу, пожизненно или на срок, главным же смыслом этой реформы стала обязательность мирных занятий в мирное время. Отныне военные совмещали военную службу с близким этой службе мирным делом: моряки, например, возили грузы и пассажиров, инфантерия и кавалерия занимались сельским хозяйством, артиллерия – инженерными работами.

Реформа местного самоуправления осуществлялась самым многочисленным комитетом, куда вошли представители многих городов и губерний. Комитет возглавили крупный и известный ученый Дмитрий Менделеев, а также его университетский товарищ и земляк Иван Горшков. Местные власти получили не только огромные юридические права, но и местный, независимый от правительства бюджет, доходная часть которого складывалась из налогов на все виды деятельности местного масштаба и назначения, займов и коммерческой деятельности самих органов самоуправления. Тратился местный бюджет исключительно на местные общественные нужды.

К концу жизни Андрей П провел свою самую решительную реформу – государственную. Россия стала конституционной монархией с пятью достаточно независимыми ветвями власти: собственно монархия, в обычное время исполняющая представительские функции и лишь в случае войны или бедствий обретающая полноту власти благодаря моральному авторитету; исполнительная власть кабинета министров во главе с премьер-министром, однопалатная Дума во главе с президентом как законодательная ветвь власти; судебно-исполнительская ветвь и, наконец, местное самоуправление.

И только одну реформу Андрей П не успел, а, возможно, не очень хотел провести: земельную. Ее он оставил в наследство своему сыну и внуку Андрея 1, Андрею Ш, правившему недолго, но завершившему дело своего отца.

Двадцатилетие реформ сменилось взрывом технических открытий. Подобно тому, как цветы вытеснили папоротники и хвощи, а насекомые – динозавров, на переломе веков вдруг и сразу появились, вытесняя все остальное, тепловозы и электровозы, теплоходы и электроходы, тепломобили и электромобили, теплолеты и электролеты. Мир людей стал светлей, а сами люди мобильней. Наступающий век стал рисоваться веком предпринимательства: деятельности по порождению новых видов деятельности. И за восторгом и энтузиазмом, охватившем мир по этому поводу, только очень немногие различали и понимали: предпринимательство чревато тем, что изымает ради и во имя будущего ресурсы настоящего, делает настоящее хрупким и беззащитным от кризисов и потрясений. Еще меньшее число людей понимало, что предпринимательство – продукт и результат универсального образования и потому несовместимо со всей прошлой культурой и цивилизацией, аннигилирует прошлое. И лишь крохотное число самых угрюмых философов видело: предпринимательство есть противовес и протест против культурного рабства, на которое общество обречено всей системой образования и существования. Предпринимательство – есть отчаянная попытка либерализации человека, высвобождения его из пут культурных норм, догм и стереотипов. И, как всякий протест, предпринимательство, следовательно, заполнено негативизмом, неконструктивным и пожирающим самое себя.

Микробная цивилизация

В чистую и безнадежно проиграв борьбу за мировые рынки продовольствия России, Америка оказалась в тяжелейшем положении. Отмененное формально в 1862 году, рабство осталось рабством: протестантское белое меньшинство продолжало оставаться в позиции хозяев собственной и чужой жизни, а миллионы негров, плодящихся со скоростью кроликов и потому обрекающих своих детей на продолжение рабского состояния, продолжали влачить бесправное существование.

Протестантская идеология, требующая трудолюбия, но прежде всего от рабов, ориентированная исключительно на пользу (все более заменяемую выгодой) и предельный индивидуализм, и мысли не допускала об освобождении негров, за которыми лишь скрепя зубами допускалось право называться людьми.

Агрокультура Америки вынуждена была, забыв о честолюбивых планах мирового господства с помощью куска хлеба, озаботиться лишь собственным внутренним рынком, весьма скудным.

Атлантическая Америка, наконец, получившая независимость от английской короны, резко изменила курс и принялась за интенсивную индустриализацию и урбанизацию экономики.

Спасительной для сохранения рабства в новых условиях оказалась бурная предпринимательская деятельность выходца из России Вильки Калиткина.

Этот мальчик из Уржума, бежавший в Америку из вполне приличного и зажиточного дома Акинфия Калиткина, всю жизнь гордившегося дальним родством с купеческим домом Горшковых, оказался необычайно смышлен и догадлив. Несмотря, а может и благодаря тому, что образование у него было более чем поверхностное, он оказался чрезвычайно смел в своих предприятиях.

Ему принадлежит, например, приоритет в создании микробных производств: производств, требующих от исполнителей отсутствия ума, навыков и знаний, но при этом требующих огромного числа этих исполнителей.

Микробные производства оказались идеально подходящей формой организации труда негров, способных только на выполнение примитивных операций в точно заведенном режиме.

Фирма Вильки «Microbsoft» быстро стала крупнейшей в стране и превратилась в промышленную империю, а сам Вилька стал называться на английский манер мистером Биллом Гейтсом.

Под стать микробным технологиям в Америке стала формироваться система расселения, напоминающая поверхностную плесень – бесконечные и унылые дешевые жилища на одну или несколько семей, примитивные и убогие, тянущиеся вдоль дорог, расходящихся веером от фабрик и заводов. Эта селитебная плесень стала обрастать сетевой социальной инфраструктурой: совершенно одинаковыми и неразличимыми между собой столовками с одной и той же едой: «горячими собаками» и отдаленным подобием итальянской пиццы, которую здесь, не найдя другого слова, также назвали пиццей, совершенно одинаковыми церквями с монотонно отсутствующим в них Богом, забегаловками со стандартным набором пойл, стандартными кладбищами со стандартными надгробиями, гробами, покойниками и червями в них, танцплощадками, детскими садами, школами, где учат азам мордобоя, проституции, употребления наркотиков и счета, парикмахерскими, где стригут под одну гребенку и одними ножницами, съезжими избами, сапожными мастерскими, тюрьмами и полицейскими участками, прочим стандартным сервисом. Одинаковые вывески-картинки, одинаковые внутренности всех этих заведений – распространенные тысячами повсюду и на каждом углу, эти очаги торговли и обслуживания сделали жизнь более или менее безопасной и неразличимой от места к месту. Не надо ничего знать и уметь – тебя всюду ждет одинаковая работа, одинаковая еда, одинаковое жилье и даже одинаковая женщина: теплая, черная и готовая на все детородная машина. Лишь по отсутствию другого слова эти одно-двухэтажные муравейники назывались городами. Центры этих городов начали застраиваться многоэтажными корпусами производств в море и поле серой одноэтажности.

Посещавшие время от времени Америку европейские путешественники, поражались быстрому и бурному росту производств и городов, но очень немногие понимали, что реально происходит не развитие, а мультипликация и массовое тиражирование всего одной идеи. Как заметил в изумлении корреспондент «Московских ведомостей», побывавший в Америке дважды, «Блин, тут все застыло в одной точке!»

Микробная жизнь негров, ее абсолютная беспросветность заставили белое меньшинство, во избежание волнений и бунтов, придумывать для миллионов этих несчастных хоть какие-нибудь развлечения, самые виртуальные и дешевые, тошнотворно примитивные, а потому доступные для содержащихся в насильственном убожестве чернокожих. В Америке стали быстро развиваться различные виды так называемого спорта: мордобой (бокс и рестлинг, на местном сленге), драки стенка на стенку («американский футбол») – чем бессмысленней, беспощадней и глупей, тем лучше, а также индустрия пения и танцев в церквях и просто так, европейское кино превратилось в индустрию сладких слюней. Плесень городов покрылась плесенью игорных домов, где можно после работы провести час-другой наедине с пойлом под названием пиво (этот напиток, как и в случае с городом, назывался в Америке пивом просто за неимением другого слова) и игровым автоматом, выгребающим дневной и более заработок. Это «и более» породило кредитную систему, когда деньги, если не считать монет для игры с автоматами, исчезли из обращения, вытесненные торговлей на запись и по так называемым кредитным карточкам. Кредитная система окончательно закрепила рабство, превратив его в финансовую технологию.

Наиболее раздражающей интерпретацией европейских технических идей и изобретений стал сабвэй в американских городах, мерзкий плагиат европейского метрополитена. Под городами были прорыты туннели, по которым мчались на огромной скорости электрические трамваи от одного ужаса к другому. Отвратительные монстры, доисторические уроды, инопланетные чудовища – все это двигалось, изрыгало пламя и вопли, угрожало, пугало, заставляло биться в страхе. И это заменяло рабам все реальные радости жизни, это действовало как опиум, все снова и снова привлекая к себе разнообразием страхов и переживаний, это вытесняло собой всякие мысли и мечты о прекрасном и позволяло несчастным, выползающим на качающихся ногах и с совершенно расшатанным сознанием, облегченно возвращаться в свои серые норы: «Слава Богу, это все только под землей, а здесь жена и детишки, которые, кажется, не выпьют из меня этой ночью кровь».

Мало помалу, растлевающая идеология сабвэев дала свои плоды: из робких и забитых рабов выросло поколение все тех же рабов, но с эстетикой насилия и безобразного, настоящие выродки.

Разумеется, белые жили по совсем другим меркам: они селились в уединеных местах, окруженные охраной, часто и много путешествовали, имели по нескольку домов для разнообразия жизни. Главной ценностью белой жизни стала уникальность, исключительность и неповторимость каждого индивидуума, пусть даже в нелепости, уродстве или жестокости, но – уникальность.

Средний класс, полупрезрительно называемый «географией» (китайцы, персы, турки, египтяне, индийцы, японцы, вообще, цветные и разноцветные), жил в хорошо укрепленных и достаточно комфортабельных этнических поселках-коммунах («чайнатаунах») за высокими заборами, крайне изолированно и по своим законам, вывезенным из своих стран.

Все три слоя общества общались только на работе, только в повелительном наклонении команд и существовали почти независимо друг от друга.

Ужаснувшись новой и очень многочисленной генерацией агрессивно настроенных черных, белое меньшинство принялось срочно искать применение этому отродью.

Так началась в 1892 году гражданская война между Востоком и Западом. Рабовладельческий Восток направил толпы чернокожих рабов на Запад, в Мормонию, населенную европейскими беглецами-изгоями своих стран и народов, и Калифорнию, где в то время уже преобладало смешанное латино-азиатское население. Гражданской она была названа по той простой причине, что ни одна из воюющих строн не обладала армией и потому война велась гражданским населением, вооруженным чем попало.

Опустошительная и кровопролитная война длилась без малого десять лет. Россия чуть было не потеряла в этой войне свое влияние в Тихоокеанской Америке. Закончилась же война окончательным разделом Северной Америки на три государства: Северо-Атлантические Штаты Америки (САША), Мормонию и Тихоокеанскую Американскую Конфедерацию (ТАК).

Новые аргонавты

Теснимые и гонимые белыми и соседями, чероки, великое племя, занимавшее некогда огромные лесные просторы побережья океана Восхода, после долгих и мучительных сомнений, сборов, плачей, отправились в дальний и неведомый им путь к другому океану. Они отправились долгой вереницей, без женщин. И мало кто из них понимал, что их путь – только в одну сторону.

Они шли в Золотую страну, потому что знали две Великие тайны: что золото – это единственное, чему беспрекословно подчиняются белые люди и что чероки – единственные, кому золото открывается само.

Чероки пересекли Великие равнины. Они видели доселе невиданное: как земля соединяется с небом и уносит с земли героев и тех, кто достоин жизни на небе. Они вступили в Горную страну, в пустую, бесплодную, суровую, грозную Мормонию. И здесь они видели невиданные и слышали неслыханные чудеса: ночные грозы с молниями, горящими всю ночь, и голоса подземных миров. Чудовищный искривленный мир гор ужасал чероки, но они мужественно двигались дальше, мерзли и гибли, вставали и шли, все дальше и дальше.

И тогда перед ними встали Последние горы, самые высокие и неприступные, а за ними – другой океан, Океан Захода.

Они пришли.

Это случилось в 1875 году. Белые люди, одержимые золотой лихорадкой, уже остыли и отчаялись найти здесь золото. И только чероки знали, где оно еще лежит и сохранилось. Белые люди дали им тяжелые гидравлические пушки с длинными стволами, разворачивающимися на скрипящих шарнирах, и чероки, тяжело качая помпы, размалывали кристаллические кварцевые жилы с искрящимися чьим-то богатством золотинками по угрюмым склонам Сьерры Невады. И лишь поседевшие от собственной красоты пихты с длинными, как взгляд молодой чероки, иглами видели таинство открытия золота людям чероки.

Они медленно продвигались горными ручьями и речками, оставляя за собой города-призраки, потому что не умели в них жить и оседать, оставляя за собой обесчещенных женщин и трупы товарищей-соплеменников.

Им неизменно шел фарт, ведь они видели золото через любые толщи и в любом рассеянии, но этот фарт не приносил им ни счастья, ни удачи, ни власти над белыми людьми: чероки не могли устоять против горящей воды. Их непреодолимо тянуло к ней, и чем больше они ее пили, тем больше хотелось пить.

От Сакраменто, Чико, Реддинга, Русской Речки они пошли наверх, достигли Аляски и Юкона и там нашли золото, и двинулись еще дальше, в льдистом тумане пересекли пролив и пошли другим берегом на юг, пока не достигли в 1887 году пределов еще одной, уже настоящей, Золотой Страны.

И они опять выстроили город, но в этой стране оказалось так много золота, что они не бросили этот город и обесчещенные ими женщины дали приплод, который они увидели и полюбили и прилепились к нему, но от этого их жажда горящей воды не прошла. И тогда они назвали свой город Магадан, что значит «место, где рождается смерть».

Их дети, чтобы не сдохнуть с голоду, разбрелись по притонам, где за деньги показывали свою наготу и за глоток горящей воды ложились под любого пьяницу.

Отсюда, из Магадана, пополз мерзкий туман разврата и срамных болезней: сначала по ближайшим поселкам и приискам: Сусуману, Сеймчану, а потом и дальше, дальше, в далекие Золотинку, Бодайбо и Мамакан.

Путь, пройденный ими и оборвавшийся недалеко от Байкала, люди назвали «Великий Золотой След». Это действительно был великий и печальный путь одинокого, несчастного фартового народа, потому что фарт не приносил им ни удачи, ни богатства, ни власти над белыми людьми, ни власти над самими собой.

В Иркутске, куда бодайбинские чероки добирались раз в год, чтоб пропить свои самородки и тяжелые мешочки золотого песка, на них обратил внимание Павел Горшков, незаметный городской врач, уроженец Тобольска.

Он стал расспрашивать чероки о их настоящей и прошлой жизни, о их семьях. Он стал внимательно наблюдать за ними, вести записи и сложные расчеты.

Исчерпав сбор сведений среди местных чероки, он двинулся по печально известному пути золотишников и старателей – по БАТу, Байкало-Американскому тракту, пересек всю Якутию, добрался до Магадана и далее до бухты Провидения, оказался на Аляске и, наконец, достиг Калифорнии, где завершил свои исследования и опубликовал результаты.

Его статья произвела сенсацию.

Павел Горшков, пользуясь теорией малоизвестного чешского монаха Менделя, убедительно и неопровержимо доказал: чероки генетически запрограммированы на поиск золота какой-то неведомой силой. Сила эта то ли существовала некогда, то ли продолжает еще существовать в аппалачских пещерах. При этом, Горшков был убежден: естественный и неудержимый алкоголизм, столь явно присущий чероки, одновременно является и их способносью распознавать и угадывать золото, и чем глубже поражен индеец этой пагубной страстью, тем явственней в нем талант золотоискателя.

Это открытие Павла Горшкова имело огромные и весьма отдаленные последствия, сам же исследователь был объявлен злостным шарлатаном и расистом, посажен в тюрьму, где и умер через два года от чахотки. Статья его и все его записи, дневники, рукописи, таблицы, анализы и прочие материалы были запрещены к размножению, уничтожены и были бы полностью преданы забвению, кабы, к несчастью, не нашлись злоумышленники, сумевшие обманом и подкупом достать самые ценные из этих документов, чтобы воспользоваться ими в своих гнусных намерениях и целях.

Они открыли тайные лагеря и там стали готовить небольшие группы старателей, имплантируя в них генный материал чероки и доводя лагерных до хронического алкоголизма. Эти отряды начали опустошать золотые запасы заповедников и других укромных и малодоступных мест.

Так началась печально знаменитая Золотая Сибирская Лихорадка, превзошедшая по своим размерам, уровню добычи золота и несчастий людей Калифорнийскую лихорадку 50-х годов и Аляскинскую лихорадку.

Золотая Сибирская Лихорадка

Среди многочисленной и разнообразной почты, соединяющей людей, живущих на разном удалении друг от друга, стали попадаться странные письма, конверты и прочие почтовые отправления. В этих письмах люди обнаружили липкий белый порошок, плохо отмываемый от рук даже с мылом. Люди, получавшие эти письма невесть откуда, через некоторое время впадали в безудердное пьянство и их беспричинно рвало на север, в Сибирь, а некоторых в Южную Африку, Бразилию, Индию, Австралию, на Аляску, в Калифорнию. Люди бросали семью, привычное занятие, продавали все, что можно продать, садились на пароходы, шли пешком, ехали почтовыми тройками и дилижансами – всеми правдами и неправдами срывались с насиженных мест и гнездовий и отправлялись, влекомые злым гением золотой наживы в незнакомые дали.

Они превращались по большей части в полных рабов хозяев золотых приисков, меняя у тех намытое и иными способами найденное золото на водку, спирт, на любой алкоголь или его имитатор, вплоть до зубного порошка. Они гибли – и ничто не могло спасти их.

Неизвестный науке порошок действовал роковым образом только на мужчин: женщины никак не реагировали на него и даже не были переносчикам непонятной заразы.

Золотая лихорадка, охватившая многих, привела к невероятному росту добычи золота. Его находили теперь почти повсеместно. Находились умельцы, в жажде алкоголя умудрявшиеся выпаривать его даже из морской воды.

Цены на золото стали стремительно падать, что вызвало панику в банках и другие финансовые потрясения.

Но чем ниже падала цена на золото, тем отчаяннее его находили и изыскивали несчастные, впавшие в золотую лихорадку, тем изощренней становились способы и методы распространения рокового порошка.

Люди получали зловещую корреспонденцию дома, на службе, непонятная тяга нападала также на почтальонов и развозчиков почты, люди получали порошок вместе со счетами из банков и магазинов, в качестве новогодних подарков, вручаемых Дедом Морозом, в корзинах цветов. Разнообразие способов проникновения таинственной заразы – не убережешься! Врачи, химики и фармацевты долго гадали над природой и составом странного порошка.

Совершенно случайно, ночью, во сне, после затяжного и неудачного преферанса, директору Палаты мер и весов, профессору Менделееву пришла идея, оказавшаяся гениальной догадкой, вскоре подтвердившейся: ему приснился сын его старинного друга Ивана Горшкова, Павел, умерший в тюрьме Алькатрас. Павел долго клялся Менделееву в своей невиновности, а потом сообщил, что белый порошок выработан на основе генетического материала американских индейцев чероки, живущих также в Сибири и Якутии и расселившихся на огромной территории.

Спешно были проведены новые анализы, отправлены эксперты на дальние золотые прииски.

Сон ученого оказался вещим и, в исходе концов, спасительным.

Удалось идентифицировать генный материал чероки с таинственной заразой. Это, правда, еще ничего не давало – превентивных средств профилактики, лечения и нейтрализации не находилось. Тем временем, с отчаяния многие мужчины шли на быстро ставшую модной операцию по изменению пола. Количество мужчин стало катастрофически падать, что сразу сказалось на демографической ситуации: рождаемость упала почти до нуля.

Лучшим детективам, наконец, удалось установить, кто, как и когда получил доступ к документам и материалам Павла Горшкова до того, как они были уничтожены.

Разветвленная сеть распространителей белого порошка и владельцев золотых приисков была, шаг за шагом, раскрыта, благодаря чему добыча золота стала быстро падать, цены на него расти, финансовый мир успокоился и стабилизировался, экономический провал кончился.

Вскоре было найдено и противоядие, спасшее немногих оставшихся в живых старателей. Вернуть их к нормальной жизни и в нормальное состояние было уже невозможно, но муки бесконечного запоя у них кончились и, помещенные в дома призрения, они тихо и безмятежно доживали оставленное и отпущенное им немилосердной судьбой.

Поиски спасения от напасти золотой лихорадки послужили началом современной вакцинации и фармакологии. Медицина благодаря этому, а также вниманию общества к ее проблемам и нуждам, получила мощнейший импульс развития, а врачи, медики, фармацевты превратились – и на долгое время – наиболее престижными профессиональными занятиями.

Сибирь, получившая дурную славу гиблого места из-за Золотой Лихорадки, долгое время оставалась пустопорожней страной с весьма унылыми видами на прозяблое будущее. Лишь много-много лет спустя она стала плацдармом кипучей предпринимательской и хозяйственной деятельности...

Хитров рынок

Все, признаться, уже забыли, что назван был этот рынок, что на Солянке, на пологом берегу Яузы, по имени своего первого владельца, графа Хитрово, решившегося на эту коммерческую затею в отчаянном финансовом положении и именно потому быстро разорившегося на нелепой покупке. Рынок выкупила городская казна и попыталась навести порядок, но не тут-то было – и Москва приобрела одну из самых болезненных и зловещих язв.

Хитровка приобрела мрачную славу подпольной биржи золота. Чтобы ни случилось в Париже, Лондоне, Мадриде. Тавре, Риме, Токио или Пекине с золотом – Хитровка остро реагирует на события, а порой и сама их устраивает. Негласная биржа золота неуловима для полиции: торги идут по таким закутям и сделки столь конфиденциальны, что не подкопаешься. Уж на что только не пускались московские ищейки, все напрсно и бесполезно. Повязанные друг с другом кровью и деньжищами, золотые маклеры и агенты скорее мать в полицию сдадут, чем своего компаньона, контрагента или даже конкурента-соперника. Какой-нибудь замухрышка и забулдыга, еле держащийся за забор, оказывается воротилой на весь свет. И кишит здесь золото в лохмотьях, и разносятся приказания и отчеты о сделках по всему миру и нет на земле места, где б ходило золото, а люди не знали бы Хитровку. Хитровка – она всюду, и меж пингвинов шастают ее шустрые агенты.

Три ступеньки вниз – и ты в пивном зале. Меж своих это питейное заведение, вопреки вывеске, так и называется – «Три ступеньки». Мало кто ведает, что за задней дальней стеной есть потаенная и незаметная дверка, а за ней – коридор темный, с двумя перекрестками. Первый ведет такими же коридорами к «Сибири», «Каторге» и «Помидору», знаменитым хитровским кабакам с тайными спальнями для нужных гостей, а второй – долгий, как каторжный срок, подкоп, ведущий аж к Таганской тюрьме, откуда верные люди выводят на волю за большой откуп или по великой дружбе.

В «Трех ступеньках» за одним из столов сидят, время от времени уклоняясь от киев и задниц играющих рядом на биллиарде, двое. Один – заезжий и залетный, видать, гость для полового незнакомый. Второй – известный здесь и на Москве золотишник Ванька Горшков.

А друзья-то они – закадычные: сколько вместе выпито и не сосчитать.

- Ты знаешь, мне сон однажды приснился.

- Всем снятся.

- В роду у меня, говорят, разбойники были. Одного даже казнили в Москве. Может, это его голос во мне проснулся в том сне.

- А что за сон?

- Мне приснилось, что я – тот самый разбойник на плахе. Пусть я и злодей, но в душе-то я – против своей казни и, по внутреннему убеждению, неповинен. И душа моя громко ропщет против изъятия ее из моей плоти силой. Пусть и черная душа, да не совсем же вся угольная, есть и в ней хоть одно светлое пятнышко, обмылок искры Божьей. Она-то, эта махонькая искорка, и ропщет и стенает и в Рай просится, хотя – за что ж в Рай злодейской душе моей? Но так она просит и ропщет, что Бог сжалился над ней за ее мольбы и страдания и пустил ее.

И вот она, я, то есть, робко входит в Рай, а там все такие праведные, чистые, просветленные. Душа моя жмется по углам, угрызаясь содеянным на нашей грешной и не знает, куда девать себя в этом великолепии праведности. И тут ей из толпы чья-то другая душа подмигивает и ручкой так приветливо, ручкой, и улыбается, как старый знакомец. Как будто ничего не случилось и как будто не она меня мучила каленым железом, на дыбе и под линем, не она меня потом и казнила. И как увидала она, душа моя, что и кат этот здесь и за своего меж праведных, да еще ручкой так мне приветливо – и рванула вон из Рая! Уж лучше в преисподней или просто в нетях и ничем скитаться, чем с мучителем своим в вечном блаженстве Не приемлет.

- Эк тебя, безбожник ты, однако.

- Пусть. А палач мой пусть голову мою повинную рубит, но пусть ручкой потом не машет и не манит пальчиком для ласкового и утешительного разговора. Не смей! Не приемлю.

- Любая смерть раскрывает тайну человека. Мы и скорбим-то потому, что, вот, тайна жизни этого человека раскрыта и более он уже не спрятан от нас, и нас ждет то же, и мы перестанем быть неизвестными.

- У нас в доме, в подвальной каморке старушка-нищенка померла: всю жизнь христарадничала за кусок черствого, а по смерти нашли под ней в матрасе ассигнациями три миллиона да еще золотых изделий и в монетах четыре фунта да полную банку с камушками.

- А то миллионщик умрет, семья ждет не дождется прочтения завещания, а там – долги сплошные, а что есть из стоящего: девке Маруське из последнего балагана.

- У меня тесть помер – всю жизнь татар и евреев ненавидел, просто люто. А помер и открылось: мать еврейка, отец татарин. Мы так и опешили.

- Только я ведь не про такую тайну. Предназначение человека в его смерти ему самому и всем остальным открывается. Жил-жил каким-нибудь конторщиком или министром, а потом открывается, что для того и родился, чтоб в детстве кошку спасти, а вся остальная жизнь – так, ни за чем и мог спокойно не жить так долго, и сам бы не страдал и других своим существованием не мучил. Мистификаторы мы все.

Они велели половому принести еще по паре литрового пива, раков погорячей да помордастей да чтоб с обеими клешнями, рыбешки волжской, бешеной селедки икряной.

На осклизлом столе – чешуя и рачьи вонные ошметья, тусклого медного золота семишники чешуи от копченого леща, прилипающие ко всему, заскорузлое расейское пиршество, сизый дым табачища плывет насупленным туманом по сводчатому закопченому потолку, карманники по расслабленным и зазевавшимся карманам шныряют, меж кувшинов и кружек промышляют наглые московские тараканы, половые снуют, скользя по пролитым лужам ядреного пива. И гомон замышляется. Хитровка!

Москва и Тавр, два притягательнейших города страны, живут как маятник.

Москва – это сплошные увеселения, танцы, горки и катки, спортивная охота на волков, блины на масляницу, балы и карнавалы, фейерверки и салюты, театры и трактиры, дорогие ресторации и дешевые тошниловки, дым коромыслом. Летом же Москва пустеет. Летом здесь сонно и гулко, только пчелы в палисадниках гудят да хлопочут. На лето москвичи выезжают кто куда: на ближние и дальние дачи, кто побогаче – в Крым и Италию, кто победней – в Германию, на учебу или для пополнения знаний. Остающиеся в городе тихо и мирно спят, объевшись малиновых или земляничных пенок с оладушками и знаменитым московским чаем по два самовара на брата.

Военный и чиновный Тавр всю зиму корпит и трудится, зимой город суров, почти угрюм и деловит до скуки. Летом же сюда начинает съежаться народ: в апреле-мае открывается бархатный сезон для знати и аристократии, в мае – ситцевый сезон для жен господ офицеров, самих офицеров, а равно для учительниц и университетской профессуры. После окончания Нижегородской, в августе-сентябре – плисовый сезон для торгового и фабричного купечества. Вот когда по винным ручьям плавают кораблики из ассигнаций!

В сентябре 1902 года неподалеку от Тавра, в Инкермане, умер от запоя, перешедшего в чахотку, известный золотишник с Хитровки Иван Горшков. Свое многомиллионное состояние он приказал в завещании передать на содержание и вспоможествование лицам, совершившим наиболее тяжкие преступления. Так появилась премия Горшкова, ставшая не менее знаменитой, чем Нобелевская.

Новый Театр

Театральный сезон 1902-1903 годов в Москве прошел в переполохе.

На дипломном спектакле института Сцены разразился скандал. Всеволод Титов, потомственный актер и представитель одной из старейших театральных династий России, поставил комедию Шекспира «Гамлет, принц Датский». От бедного классика остался только текст, но именно это обстоятельство, то есть то, что текст остался без изменений, а содержание оказалось вывернутым наизнанку до неузнаваемости и святотатства, и породило громкий скандал: свой знаменитый монолог Гамлет, одетый и размалеванный под Арлекина (все остальные персонажи, под стать ему, также выряжены шутами итальянской комедии масок и пьес Гоцци), произносит, стоя на руках, вниз головой. Офелия-Коломбина, со всеми ее робостями, сыграна профессиональной давалкой, совершенно беззастенчивой и неразборчивой. Тень отца Гамлета, пьяная вдрызг, в конце своего выхода рухнула, запутавшись в собственном саване. Финальный поединок между обнаглевшим Арлекином и печальным Пьеро на шампурах и смерть дуэлянтов прошли под такой гогот и хохот, каких не слышал и Аристофан.

На следующий день «Московские Ведомости» поместили подвальную рецензию О. Латунского «Горький смех». За ней рванул каскад публикаций и статей: «Сатанинский хохот» Кванта, «Кривлянья по мукам» Хустова, «Опорочив старинный род» того же О. Латунского.

Всеволоду Титову никто не отказывал в таланте – об этом не упоминали. Ему вменялось глумление и над публикой, и над автором, и над театром вообще. Такой прессы не удостаивались даже самые маститые.

Естественно, что ни один московский театр не согласился брать к себе в труппу молодого постановщика, тем более – ставить «Гамлета».

Однако у сорви-головы нашлись сторонники. Какими-то путями им удалось снять помещение – пустовавший подвал, в котором размещалась до того сапожная мастерская. Почти никак не приспособив эту пещеру под театральный зал, актеры подготовили спектакль. На премьеру невозможно было прорваться. Билеты, стоившие в кассе какие-то символические копейки, разлетелись мгновенно, перед входом театральные жучки ломили за пару билетов цены, вдвое-втрое превышающие ложу Большого театра.

Спектакль был запрещен городскими властями в самый последний момент: после открытия занавеса на сцену вышел пристав и с ним двое полицейских чинов. Всеволод Титов был арестован и выведен из помещения под конвоем прямо в костюме Арлекина. Господам актерам и публике было настоятельно велено разойтись по домам, «чинно и по хорошему». Наутро студенты устроили шумную демонстрацию перед зданием обер-полицмейстера Москвы, с оскорбительными картинками и совершенно непотребными протестами. В самом Университете были сорваны все лекции. Больше всех шумел, как всегда, Математический факультет, традиционно самый театральный.

Титова выпустили.

Он долго молчал. Затем, в «Воронежском Театрале», появилась его статья «Рукоходящие». В первом абзаце этой статьи автор честно признался, что идея «Быть или не быть вверх тормашками» возникла у него от переизбытка здоровья и успехов в гимнастике.

Второй абзац начинался со странного вопроса: «А у вас есть тормашки?»

И далее шло теоретическое, философское обоснование нелепой позы.

Апостол Петр, Франсиск Ассисзкий, Буэнавентура, дети с патологией сознания и нервной системы – эти люди видели мир перевернутым, поставленным с ног на голову. Они, по мнению Титова, -- прововестники и предтечи будущей, следующей цивилизации и именно поэтому они – носители неясной нам пока и до сих пор морали и этики.

Рассуждения Титова были вполне аргументированы, логичны, убедительны, а потому возмутительны.

Далее в своей статье он перешел к изложению своего взгляда на то, что есть театр по понятию и каким, по его соображением, он должен быть. Размышления двадцатилетнего молодого человека, явно недоучившегося или плохо учившегося, пусть и талантливого, заходили слишком далеко. Он утверждал, что театр – это бесконечный ряд отражений, рефлексий, но не зеркальных, а искривленных, что истина театра – не в истинности отражаемой им картины жизни, а в этих бредово бесконечных отражениях, проходящих равным образом и через автора, и через исполнителей, и через зрителей. И каждый спектакль – это бесконечный луч отражений, искажений, отражений искажений и искажений отражений – в едином и молниеносном блеске сиюминутного и неповторимого спектакля. А все остальное – глухая ночь бесчувствия и безмыслия в одиночестве каждой души.

Естественно, статью зашикали, провинциальный журнал закрыли так, что никто и не заметил, а весь театральный мир сделал вид, что ничего не было и не произошло.

Вскоре Всеволоду Титову удалось поставить мимическую драму Гоголя «Женитьба». На сцене из всего реквизита был лишь гидравлический пресс, которым время от времени бухал непросыхающий монтер Мечников. Те очень немногие, что видели этот спектакль, уходили из подвала (опять удалось снять подвал!) омраченные, подавленные, но преображенные новой мыслью и неиспытанными доселе чувствами.

За десять лет Всеволод поставил пятнадцать пьес. Несмотря ни на что, его знали. Каждая его пьеса была прорывом в неизвестность и улетала явно за рамки и пределы имеющихся представлений о мире и о театре, о возможностях театра. Статьи Титова, его обоснования собственных инноваций, ходили по Москве в списках и были изданы лишь в 1938 году, сразу став евангелием Нового Театра.

Последнюю пьесу он написал сам. Она называлась «Мастер и Маргарита» и в ней участвовал всего один актер – сам Всеволод, и всего одна актриса – его возлюбленная. Много позже зрители этого спектакля вместе написали книгу об увиденном и пережитом ими.

Сразу после премьеры затравленный и доведенный до отчаяния тридцатилетний художник бросился со своей любимой с забитого, как обычно, публикой Таврского моста в Москва-реку. Труп его, объеденный крысами, был выловлен в Капотне, опознан и тихо закопан в углу затрапезного Калитниковского кладбища на участке, принадлежащем моргу Первой Градской. О склепе знаменитой театральной фамилии на Ваганьковском никто и не заикнулся. Тело девушки, которую, вроде бы и впрямь звали Маргаритой, так и не было найдено.

Спустя почти тридцать лет после этого к Титову пришла слава, его пьесы были восстановлены, а Москва превратилась не просто в мировую театральную столицу, а в столицу Нового Театра, принципиально нового явления в искусстве и обществе.

23 июня 1941 года состоялся спектакль, посвященный шестидесятилетию Всеволода Титова и тридцатилетию со дня его гибели. Он собрал цвет театрального, художественного, литературного и политического мира со всего света.

Стены огромного подвала, вместившего почти две тысячи человек, были обклеены гигантскими фотокопиями статей о нем или заголовков этих статей и фельетонов: «Горький смех», «Сатанинский хохот», «Кривлянья по мукам», «Тунеядцу воздается по заслугам», «Опорочив старинный род» и множество других. И ни одной статьи – великого артиста и преобразователя современного театра.

После третьего звонка свет на открытой сцене стал медленно гаснуть, дойдя до кромешной тьмы, затем он разом вспыхнул, со всей неистовостью беспощадного белого света – и зрители увидели сцену, забитую полицейскими. Под марш из «Гибели Богов» свет опять стал гаснуть, а полицейские – сходить вниз и за кулисы, оставляя сцену совсем пустой.

Зажглась световая пушка, и в ослепительном круге в глубине сцены все увидели Арлекина-Гамлета, стоящего на руках.

Он начинает свой монолог «Быть или не быть», и зал встает.

Это было безумно смешно, но зал так и простоял молча все трехчасовое действо. И лишь после того, как рухнул занавес, люди как безумные смеялись, рыдали, обнимались, громко кричали друг другу и на сцену, на которую так никто и не вышел на поклон. Актеры смешались с публикой, объединенные, как и все в этом зале, непостижимой любовью ко всем и каждому.

Закон о земле и воле

Принятый уже после смерти Андрея П, но разработанный в главных своих принципах и деталях «Закон о Земле и Воле» был, в основных деталях, повторением Крымского закона о земле, и вместе с тем воспринят всеми как пригласительный билет в следующую эпоху, казавшуюся в самом начале как пролог Нового золотого Века.

Закон этот упорядочивал не только имущественные отношения между людьми, но и обеспечивал гарантии каждого от любого произвола и своеволия в защиту и во имя гражданских и иных свобод.

В Преамбуле дано разъяснение понятий:

Земля – Божья и дана людям во благо.

Свобода – ценность не каждого человека, но всего человечества, а потому должна быть защищена от воли, произвола и своеволия любого и каждого, независимо от его состояния и положения в обществе или перед лицом истории и культуры.

Собственность включает в себя владение, распоряжение, использование, отчуждение, ответственность объекта собственности субъектом собственности, при этом в качестве субъекта может выступать как частное лицо, так и группа лиц, а равным образом организации вплоть до государственной организации.

Владение означает принятие любых решений и излияние любой воли на объект владения.

Использование предполагает любой вид пользования, включая оставление втуне.

Отчуждение (продажа, дарение, сдача в аренду, передача по наследству, под залог займа или гарантий, а равно конфискация по решению суда) производится только публично и с соблюдением необходимых процедур и ритуалов.

Распоряжение устанавливает порядок осуществления всех остальных форм и видов действий с объектом собственности в соответствии с действующей системой правил и законов.

Наконец, ответственность субъекта за объект собственности наступает сразу по вступлении в состояние собственности. Ответственность перед Богом и людьми осуществляется по этическим и моральным законам, а потому является прерогативой не только государства, но также семьи, общества и церковной общины (прихода).

Согласно этому закону каждый крестьянствующий двор (семья) наделяется тридцатью десятинами пригодной к сельскому хозяйству земли на каждого работающего на земле в возрасте не моложе 15 лет.

Всякий может купить у прежнего владельца или взять в аренду у хозяина (соседа, общины, церковного прихода, помещика, города, Государя, государства и государственного ведомства) дополнительно до 100 десятин по ценам открытого торга (аукциона), если это – не заповедные и сакральные земли, а также неизымаемые по соображениям охраны природы, культуры, религии и здоровья людей земли.

Приобретение земли неосвоенной, а равно в местах необжитых сопровождается сдачей экзамена будущим владельцем местной сельскохозяйственной комиссии и, в случае успешной сдачи оного экзамена – казенной безвозмездной и беспроцентной ссуды на обустройство в размере до 150 тысяч рублей золотом в зависимости от размеров осваиваемого участка, трудности освоения и других местных и личных обстоятельств.

Землевладелец также вправе заниматься любым другим промыслом и делом, не связанными с землей, держа землю втуне и своем запасе.

Этот краткий пересказ Преамбулы и первой части, связанной с собственностью на землю, дает отдаленное представление о содержании всего закона.

Закон был подготовлен специальным комитетом, который пользовался консультационными услугами двух знаменитых законодателей и преобразователей, помимо того, основывался на многолетнем опыте действия Крымского земельного законодательства

Закон был выслушан Думой на заседании 5 декабря 1899 года без единого комментария и принят с рукоплесканиями. Торжественность гарантий и полномочий на свободу и собственность впоследствии подкреплялась бесчисленными церемониями вручения документов на право собственности. Эти удивительно красиво и пышно оформленные документы вывешивались людьми в дорогие рамки и ставились рядом с иконостасами, становились семейными реликвиями и оберегами родного очага.

После принятия закона, торжественной раздачи земель и гарантных документов, многие, однако, побросали землю и ушли в города, имея деньги от продажи своей собственности как стартовый капитал.

Иные стали скупать земли и использовать наемный труд. Так возникли крупные товарные хозяйства, быстро воспринявшие технические и инженерные новинки: трактора, системы полива, минеральные удобрения, ядохимикаты, селекторство.

Огромная масса крестьян стала объединяться в производственные, сбытовые и потребительские кооперативы, заводя общественные пастбища и луга, общинные постройки и дороги, общинные школы, церкви, магазины и тому подобное. В народе такие объединения стали называться комхозами или колхозами и эти коллективные хозяйства успешно конкурировали с товарными усадьбами и фермами.

Кое-кто из крестьян, особенно вблизи крупных городов, стали сдавать в аренду или продавать свои участки под дачи и огороды.

Наконец, совсем небольшая часть крестьян пустилась в земельные спекуляции. Многие из них быстро разорились и расстались с землей, некоторым же удалось стать крупными и успешными маклерами на бирже недвижимости.

На новых землях

На благодатных берегах Нижней Камы, там, где давным давно, в незапамятные времена существовал знаменитый торг, подобный и равный, а может и превосходивший киевский, была разыграна самая жестокая карта нашего циничного предпринимательского века.

Знаменитый торговый и военный путь «из варяг в греки» никогда не был сквозным: с севера шли на своих пузатых лодьях варяги, преодолевая короткие и топкие волоки тягловыми усилиями славянской сволочи. Варяги доходили только до Киева и дальше не могли пройти – мешали пороги. Греки на своих узких челнах с трудом, но преодолевали Днепровские пороги, а дальше не могли пройти волоками из-за неустойчивости клинообразного днища на волоках. Торг и обмен между варягами и греками шел именно в Киеве, богатство же торжища привлекало и мелких воров и дружины разбойничков, «руси», как называли эти дружины славяне и финны.

Похожим местом была и Нижняя Кама, где встречались персы, тюрки и кавказцы с северными народами Урала и Поморья. Здесь, у Набережных Челнов находили археологи индийские, византийские, греческие, персидские, египетские монеты, драгоценные каменья, изделия из уральского золота и меди.

На этих дивных просторах: с юга неоглядные золотые степи, с севера – еще более неоглядные зеленые холмистые леса – возникло на месте древних поселений минувших времен три города, а в них три типа ведения хозяйства, три модели российской экономики и жизни.

В Бондюге заводчик Зайцев построил фотохимическую фабрику. Зайцевские фабричные жили по баракам, в половодья спасались на крышах этих безобразно крепких двухэтажных сооружений, а все остальное время предавались беспощадной эксплуатации Зайцевым, пили по-мертвому водку, драли девок и били баб. Звероподобная жизнь на вредном производстве обрывалась довольно рано, освобождая рабочее место кому-нибудь другому, неважно, черемисину, татарину, башкирину или русскому. Забитая и калеченная жизнь равняла всех под одну нечистую гребенку.

Не то творилось в Чистополе – центре огромного хлебного края. Чистопольские Бахметьевы, старинного княжеского рода, истовые мусульмане, вели крупную хлебную торговлю, доходя со своей знаменитой мукой до Парижа и Амстердама. Сам город был белес от муки и пузат от пирогов, расстегаев, ковриг и кулебяк. Бахметьевы предметом своих забот держали всю аграрную округу, снабжая крестьян элитными семенами, новейшими английскими и немецкими машинами, голландскими сементальской породы бычками-производителями, а равно деньгами в кредит и в залог под постройку домов и хозяйственных строений. Сам же Чистополь был превращен ими скорее в склад, чем в город: закрома, элеваторы, мельницы, причалы, лабазы и магазины.

Совсем по иному была обустроена Елабуга, что между Бондюгой и Чистополем. Сабанеевы – богатеи и аристократы, держали в Москве на Басманной один из самых красивых дворцов. Сами же они жили в Елабуге и были связаны родственно и с Шишкиными, и с Менделевыми и, через них, с тобольским родом Горшковых.

Рано овдовев, Сабанеев остался при двух дочерях, не пожелавших покидать отца и родную Елабугу.

Каждому работнику своего литейного завода (Сабанеев готовил и колокола, и паникадила, и прочую церковную медную утварь, а равно – краны, вентили, канализационные решетки и прочую арматуру и сбывал это повсюду в России и заграницу) хозяин бесплатно ставил дом, обычно двухэтажный: каменный снизу и бревенчатый сверху, выделял землю под сад-огород, понимая, что работник его – из крестьян и без земли жить не может, чахнет и спивается. Старшая дочь, Анастасия, построила в городе три школы, учительский и медицинский институты, а младшая, Марианна, три церкви. Елабуга оказалась резким контрастом и Бондюге и Чистополю и собственному окружению. Открытые недалеко от нее ижевские и нижнекамские (на другом берегу) целебные источники обещали превратить этот город в изысканнейшее место глубинной России.

Все это рухнуло под напором комитета по электрификации России (КОЭЛРО), возглавляемого генералом Скобелевым. Разумеется, дело было не в Скобелеве. Любимец армии и народа слишком понадеялся и доверился немецким инженерам, а те в свою очередь – неопровержимости своих технических знаний.

Тишина и покой Нижнего Прикамья показались немцам пустотой, новым и нетронутым местом, очень удобным для их планов и затей. В плане КОЭЛРО этот регион, на который пришелся стратегический удар транспортного и энергетического строительства, так и назывался – «Новые Земли».

Нигде так не пострадала Россия от этого нелепого плана, как в Нижнекамье. Здесь, к несчастью, была найдена нефть. Единым махом на тихих просторах выросли две атомных электростанции, гидравлическая и три огромных тепловых, работающих на местной нефти. Кроме того, было построено два огромных завода по производству электро- и тепломобилей, нефтеперерабатывающие, шинные заводы и заводы искусственного каучука, тракторный, серные производства: вся патриархальная структура края просто потонула среди этих гигантов. Старая Елабуга превратилась в пятачок миллионной новой Елабуги; о месте, где находились Набережные Челны и паромная переправа через Каму, быстро забыли: все это ушло под воду. Чистополь вдруг превратился в центр точного приборостроения, а в Бондюге соорудили гигантскую фотофабрику, а при ней – киностудию.

Уклады, модели, структуры – все было предано разрушению и забвению. Нижнее Прикамье превратилось в немецкий Рур.

И лишь стоящий чуть в стороне и глубине от этого места Сарапул умудрился сохранить себя в неприкосновенности. Спустя пятьдесят лет тишайший и благословенный Сарапул был объявлен городом-музеем российской патриархальной жизни, куда потекли желающие посмотреть, какую Россию мы потеряли.

Расцвет Мормонии

Потомок Григория Никитина, калифорнийский магнат и аристократ, крупнейший винодел в Пасо Роблес (его «Калифорнийская Береника» заполнила собой все лавки Нового Света), а по сути – прожженый авантюрист и человек самого холодного цинизма, Хуан-Батиста Карре в поисках расширения своих владений и затей обратил внимание в самом начале 20-х годов на пустынную и нищую Мормонию.

Он организовал несколько экспедиций по изучению этого края и собрал таким образом богатейший материал по уникальной своими причудами, уродствами и униками страны. Нигде более в мире не было столько чудес и красот: Долина Смерти с ее фантастическими Забриски Пойнт, Дантовой Панорамой, разноцветными ущельями, Огромный Каньон, Пятнистый Каньон, Арочный Каньон, каньоны у горы Сион, гигантское Соляное Озеро, Кратер, Йеллоустонские гейзеры, водопады Йосемити – по всей территории сумрачного простора.

Не лично, но запустив своих шпионов в верхи простодушных мормонов, Карре сумел просунуть сюда новую доктрину: мест в Царствии Небесном, до которого осталось совсем немного, очень мало. Чтобы достичь вечного блаженства, недостаточно вести праведную мормонскую жизнь – надо потеснить конкурентов, а для того – погрузить их в пучину грехов. Мир, погрязший в семи смертных грехах, освободит место в Раю всем мормонам, которые сами должны засунуть в эту мерзость всех остальных. Мормонам не только позволительно и незазорно обслуживать немормонов в их смертных грехах, но и необходимо для собственного спасения и проникновения на небеса: чем больше погрязших немормонов, тем легче путь самих мормонов, гвардейцев мормонского бога.

На экзотических ладшафтах Мормонии и этой идее и начал бурно развиваться здесь туризм. Сначала сюда хлынули калифорнийцы и жители САША, а потом – и весь мир, благо теплолеты и электролеты сделали мир тотально доступным.

В пустынях, в стороне от мормонских поселений, возникли города – Старс, Хост, Девилс, Стрип, прочая мелкая городская сволочь.

Здесь, в пустынях, стали расти, как поганки после дождя, отели и комплексы всех семи смертных грехов.

Рестораны, харчевни и забегаловки, расчитанные на любой кошелек, вкус и национальность прославились своей необыкновенной доступностью: платишь при входе три смита (шестьдесят копеек) в бедном ресторане или 25 смитов в дорогом – и ешь столько, сколько и чего хочешь, а можно и больше: в туалете освободился от съеденного и можешь приступать по новой.

Выпивка разносится соблазнительными и почти голыми девицами бесплатно, поэтому трезвых здесь почти нет, а если такой встретился, значит – из вновь прибывших и при этом только что. Выпивка предлагается любая и в любых количествах.

Обжорство, пьянство и чревоугодие дорого обходятся Карре и его компаньонам, но они с лихвой возмещают все свои расходы на других пороках.

Зависть и лень легли в основу самого знаменитого бизнеса и изобретения Карре – индустрии азарта. Карточные игры, рулетка, игровые автоматы – все, что до этого было придумано и изобретено, здесь приобрело циклопические масштабы, звон серебра и золота, шуршание бумажных денег – эти звуки усиливались и воспроизводились повсюду, даже на улице. Громкоговорители постоянно объявляли о крупных выигрышах, а на огромных экранах появлялись глупо счастливые лицы выигрывших, которые взахлеб кричали о своей удаче и о том, что они теперь сделают со своим богатством.

Нечего и говорить о том, что сладострастие эксплуатировалось империей Карре на полную катушку и приносило доходы, близкие к доходам от игорного азарта и риска. Проститутки изо всех стран, самые красивые и дорогущие, заполняли дни и ночи уставших от риска, жратвы и выпивки. Разврат процветал даже необыкновенный, неслыханно изощренный и неправдоподный.

Здесь умели разжигать страсти и похоть юнцов и старух, девиц и древнего, дряхлого старичья, здесь можно было получить удовольствие и от тихого, покорного семилетнего мальчика и от пятидесятилетней сучки, жадной и неистовой.

Помимо публичных домов на каждом углу – конторы и «храмы» по регистрации браков. Свадьбу можно сыграть, не выходя из тепломобиля, за несколько секунд и всего за двести смитов. С соблюдением всех приличий и ритуалов любой веры и страны, а можно и без всяких ритулов, одним ударом печати по готовому бланку.

Развод оформляется, естественно, еще быстрей.

Здесь же – лечебницы и клиники по избавлению от плода и дурной болезни.

Праздность и лень усиливаются бесконечными бассейнами, массажами, спа, роскошью и пуховостью постелей, расслабляющей музыкой и щебетанием обслуживающего персонала.

Это сочетается с контрастами провокаций гнева. Среди всеобщей неги и безделья, вдруг, вас будят среди ночи:

- Вы просили разбудить Вас в шесть утра, ах, это не вы? Извините за беспокойство.

А потом, через час или менее:

- Действительно, это не Вы, это сосед Ваш просил разбудить его, Вы не скажите, который сейчас час, а то мои часы встали?

И еще через полчаса:

- А Вы действительно не хотели бы встать в шесть утра? Так еще рано, всего пол-пятого, спите, не беспокойтесь.

И так далее до шести утра:

- Это не Вы оставили в казино свой бумажник с пятью миллионами смитов и документами?

В гневе рушится дорогая мебель и антикварная посуда, штампуемые неграми САША за бесценок, и позже эти расходы вставляются в конечный счет, разоряя публику порой дотла, в зависимости от темперамента.

Поощрять скупость – не самый выгодный бизнес, однако Карре умудрился и на этом делать большие деньги: для скупердяев – игорные столы, рулетки и автоматы по копеечке. «Время – деньги» -- эта знаменитая фраза еврейского философа скаредности Бени Франклина полностью реализована в казино Карре: скупцы играют по маленькой, но подолгу, сутками и таки оставляют свои сбережения, доходы и состояния досуха.

И, наконец, высокомерие достигло здесь предельных низин: можно заказать свой портрет художнику или фотографу в обнимку с любой знаменитостью (тысяча смитов), любым святым (полторы тысячи), ангелом (три тысячи) или Господом (пять тысяч). Можно также заказать картину, например, «Тайную вечерю» с собственной персоной (двенадцать тысяч, а если во главе стола, то плюс еще три тысячи). За изображение с Мадонной полагается до двадцати пяти тысяч, но это доступно только очень богатым родителям.

Все эти вертепы, собирающие людей, жадных до греха, со всего света, предлагают уставшим от пороков дивные и захватывающие дух туристические поездки по Мормонии.

Возвращаясь в свои города и страны, люди предпочитают не очень распространяться о своих похождениях и приключениях в вертепах, вертоградах и притонах, но в восторге описывают необыкновенные чудеса природы Мормонии, рекрутируя все новых и новых клиентов для Карре и превращаясь сами все более и более в его порочных невольников.

В самой же Мормонии граждане, сторонясь греха и придерживаясь строгих законов и правил мормонской жизни, быстро и сказочно стали богатеть щедротами лукавого Карре. Мормонская церковь, собирая свои привычные десять процентов с доходов прихожан, превратилась в самую богатую церковь мира. Ее иерархи попытались было за такие огромные деньги обратить весь мир в мормонскую веру, но во время одумались: мест в Раю, который вот-вот настанет, немного, а, главное, если все станут мормонами, кто ж будет предаваться семи смертным грехам?

Политические

Сами себя они называли пиаровцами или пиарщиками и в целях игры в конспирацию называли себя только по именам: Артем, Серго, Ильич, Сосо. В обществе же их презрительно называли политиками или политическими. Это были авантюристы, рвавшиеся к власти либо проталкивающие туда своих друзей, ставленников, а то и просто всяких проходимцев за деньги. Обычно они ничего не добивались и, устав от борьбы за власть, либо заработав на этом деле, отходили от столь грязного дела. Остап из Бендер, например, так и не достигнув искомой власти, стал управдомом, вполне сносным и терпимым.

Остап был сыном турецко-подданой и юриста, обладал хорошо подвешенным языком и шармом совершенно беспардонного и беспринципного шалопая, что льстило дамам, но было слегка неуместно во властных структурах.

Его пиаровская контора называлась «Человек меча и орала» (ЧМО) и своей эмблемой использовала знаменитую скульптуру Николая Сафонова. Уменьшенная копия скульптуры украшала контору Остапа и сопровождала его на всех митингах и встречах.

Остап, в зависимости от обстоятельств и так называемой международной обстановки, называл эту скульптуру то «Перекуем орала на мечи» (если намечался конфликт и возникала военная напряженность в каком-нибудь остром углу планеты), то «Перекуем мечи на орала», если наступал длительный и прочный мир.

Пройдоха и проныра, Остап изощрялся во время выборных кампаний, каждый раз придумывая все новые и новые пакости, называвшиеся им и ему подобными пиаровцами и политиками социальным инженирингом и социально-политическими технологиями.

Не имея за душой никаких реальных социальных идей и программ, он скромно умалчивал о себе, но вредил и пакостил другим. Он, например, нанимал на деньги кандидата А. шайку праздных студентов, которые все ночи напролет названивали по домашним телефонам, будили людей и призывали их голосовать за кандидата Б. Разумеется, после такой атаки кандидат Б. проигрывал кандидату А., Остап клал в карман некоторую сумму, а сам оставался на выборах последним. Любимой игрушкой Остапа были также уличные лотереи для люмпенов и любопытствующей публики: начинались выигрыши с буханок черного хлеба, принимаемых людьми вполне достойно, затем шли бутылки водки, воспринимаемые с восторгом и улюлюканием, затем, когда толпа уже достаточно разогрета и ажиатирована, разыгрываются гробы, в которые начинают насильственно укладываться под гогот черни выигрывшие их. Иногда эти непристойные шутки доходят до заколачивания гроба и пьяного таскания его «на кладбище».

Единственной полезной идеей пиаровцев стало уличное телевидение.

На глухую стену дома вешается экран три на четыре, включаются софиты, микрофон и камера. Съемка и демонстрация снимаемого совершенно синхронны. Ведущий задает тему обсуждения, обычно провоцируя при этом публику парадоксальными утверждениями. Завязывается общественная дискуссия, тут же выплескиваемая на экран. Люди рвутся к микрофону сказать что-нибудь свое, заветное. Как правило, с первого раза каждому оратору удаеся повторить что-нибудь из только что прочитанной газеты или услышанного по радио или телевизору. Озадаченный заемностью своих идей и слов, он вновь пытается сказать нечто свежее – и во второй и в третий и во всякий последующий разы он продолжает неровно и нервно цитировать журналистов. Потом он замечает, что точно также говорят и действуют все остальные участники митинга, что никто не в состоянии сказать что-нибудь членораздельное, вразумительное и при этом свое и свежее. В глубокой задумчивости он отходит от толпы, в это время объявляется перерыв, начинаются получасовые танцы и он, подавленный полным отсутствием собственного мнения у себя и окружающих, ударяется в какое-нибудь танго или просто надирается услужливой водовки.

Уличное телевидение, при всей своей технической и социальной незатейливости очень эффектно объяснило обществу, что право голоса на выборах – лишь ширма отсутствия самого голоса и собственного мнения у избирателя, а, стало быть, сама процедура выборов – лишь ловкая (и ложная) псевдоморфоза демократии.

В конце концов, к середине 40-х годов уважающее себя российское общество отказалось от этой обременительной процедуры и конституционным образом перешло на модель правления по потомственному и образовательному праву. Образовательное право обеспечивало высокий профессиональный уровень управления, законотворчества и использования законов, а потомственное – нравственную чистоту правления.

Возникшее в недрах пиаровцев (весьма случайно) маскулисткое движение быстро приобрело популярность и устойчивые симпатии в обществе. Маскулистки и маскулисты пережили породивший их пиар и, более того, стали одной из самых популярных, наряду с партией экологистов и партией любителей пива, бани и раков, общественной организацией.

Движение маскулистов началось со знаменитой статьи профессора демографии Московского Университета Цезарского«Берегите мужчин!».Профессор убедительно доказал, что права мужчин постоянно попираются ущемляются: при более коротком сроке жизни они позже женщин выходят на пенсию, отсутствует мужская медицина и медицинские учреждения для мужчин (в отличие от женщин и даже детей), хотя у мужчин гораздо больше специфических болезней. Кроме того, мужчины более агрессивны и, неся функцию развития человечества, всегда находятся в зоне риска, но именно поэтому платят страховые взносы, значительно превышающие взносы женщин. Мужчины не только чаще болеют и раньше умирают – они повсеместно и ежечастно подвергаются оскорблениям и насмешкам, чаще всего в скрытой форме, что еще более чувствительно.

Маскулисткое движение быстро получило поддержку и сочувствие женщин, по природе своей склонных к проявлениям нежности и справедливости. Основными же противниками этого движения стали сами мужчины, не привыкшие к общественной жалости.

Движение это вскоре вылилось в легализацию и даже поощрение гомосексуалистов и в гонения на лесбиянок, лишающих мужчин столь необходимых для них ласки, ухода и нежности.

На рубеж 20-30 годов приходится пик активности политических. Им удается прорваться к власти в Мценском уезде Орловской области, в Вятке и небольших северных сельских приходах. Они также устраивают «пивной путч» в Самаре и другие безобразия.

Основной проблемой, связанной с пресечением политической деятельности, стало полное отсутствие содержания в этой деятельности. Это было хулиганство в чистом виде, неомраченное никакими мотивами, причинами или идеями.

Впрочем, среди политических были свои идеологи и вдохновители, за которыми стояло хоть какое-то подобие мысли. Подобие это, в частности, строилось на идее социальной санитарии: чтобы не ожиреть, не затечь благополучием, общество необходимо постоянно подстегивать различными выходками и эскападами. Только шоковое состояние вырабатывает в обществе необходимый для развития адреналин, позволяет формировать общественные цели и проблемы, утверждали политические идеологи и глашатаи социального прогресса.

Другой излюбленной темой рассужений было упрощение: жизни, отношений. устройства общества, принятия решений, решений проблем. Идеология «гордиева узла», получившая наибольшее распространение не столько в России, сколько в Европе, в частности, в Германии и Италии, привела к печальным последствиям, где пиаровцы, политические на несколько лет умудрились захватить власть и успели за это короткое время натворить столько дел и столько зла, что двум великим европейским народам пришлось публично извиняться и каяться перед миром, а над самими пиаровцами был проведен международный суд.

Трусливое племя политических застряло лишь на окраинах России, а основная масса растворилась в социальной среде и, подобно Остапу из Бендер, занялась хоть каким-нибудь делом.

Островной коммунизм

Торжественно похоронив в Кремле последнего обитателя Московской военной богадельни на Измайловском острове (Россия уже стала забывать, что такое войны), генерал-губернатор Москвы, князь Юрий Михайлович Долгорукий, особым своим распоряжением закрыл богадельню. Александровский орден, которому она принадлежала, сделал широкий жест, подарив это сооружение городу.

Поползли неясные слухи, что на Острове и прилежащей территории устроят Олимпийский комплекс или Всемирную выставку достижений, пока же городская Дума ломала свои головы над тем, что делать с неожиданным даром.

Применение было, разумеется, найдено. В 1923-ем году «Салют», новый московский завод по производству теплолетов, получил богадельню для размещения в ней семейных и одиноких рабочих.

Богадельня была расчитана на 500 инвалидов и примерно полторы тысячи обслуживающего персонала. Завод, руководители которого были хорошими специалистами в авиации, но некудышными демографами, поселили на Измайловском Острове, в трех главных корпусах и небольшом «семейном» корпусе аж три тысячи своих молодых рабочих.

Уже через пять лет, благодаря усилиям и стараниям «ночной смены» население Острова достигло пяти тысяч человек. Детский ор и писк превозмогали собой охи и стоны зачатий. Начальству потребовалось принять весьма решительные меры по обузданию молодого родительского задора и хоть какому-нибудь внятному выходу из жилищной проблемы. Дело дошло до того, что даже Мостовая башня, украшение Острова со времен царя Алексея Михайловича, была превращена в общежитие для несемейной молодежи. Все хозяйственные постройки богадельни, а равно башни, кельи, комнатехи и углы Царева Двора также были переоборудованы под жилье. Еще более энергично управляющие заводом набросились на прекращение вакханалии деторождения, введя необходимые экономические санкции и меры поощрения малодетности.

Таким образом, на Острове возникло весьма оригинальное общество, представленное всего двумя генерациями: двадцатипяти-тридцатилетними родителями-рабочими авиазавода и их пяти-десятилетними детьми. Эти два поколения прожили на Острове без малого тридцать лет и были в начале 40-х годов расселены по всей Москве: старикам предоставляли, в основном, жилье в Вешняках, а их детям – в максимальном приближении к местам приложения их труда. Естественно, что с годами, по мере старения населения и утечки молодежи, жилищные страсти поутихли, а жилищные условия на Острове неуклонно улучшались все годы после киндер-бума.

Замечательно было то, что стихийно и самопроизвольно островитяне на самих себе поставили очень важный и поучительный социальный эксперимент.

Это было вполне коммунистическое общество. Ученые, изучавшие потом опыт островитян, собственно, и дали название ему «Островной коммунизм».

Здесь не было никакой внешней или внутренней власти: ни комендантов, ни старост, ни совета, ничего, что могло бы указывать на признаки, атрибуты и организацию власти.

Как таковой, не было и частной собственности: огромные кухни не позволяли развернуться каждой семье со своим скарбом и обедом, но зато здесь все быстро перешли к общественному питанию, чему способствовала и неприхотливость кулинарных вкусов островитян. Вещи, прежде всего носильные и детские, быстро перекочевывали из комнаты в комнату. То же касается и белья, стиравшегося в общей прачечной, а также предметов мебели. Примеры коммунистического отношения к имуществу и собственности подавали дети, у которых все игры и игрушки были общими.

По сути все деньги, за исключением карманной мелочи, были достоянием общественных фондов: питания, обслуживания, медицины и здравоохранения, спорта, развлечений, культуры, образования, общественных треб и нужд. Отсутствие денег и собственности благотворно сказались на нравах: воровать было решительно нечего и не у кого, разве что у самого себя и просто для поддержания формы. Держать, однако, форму не хотелось никому – всеобщее осуждение и презрение были бы гораздо страшней тюрьмы и любого иного наказания.

Никаких гласных и письменных законов и правил здесь не было, но всеми соблюдались самой жизнью диктуемые нормы и установления.

Сами собой сложились спортивные и прочие соревнования между корпусами: футбольные и волейбольные баталии не стихали все лето и сменялись хоккейными сражениями и массовыми катаниями на коньках по льду Серебряно-Виноградного пруда и на санках по буграм и горкам Острова.

Сами собой сложились кухонные складчины и совместное пестование малышни. Позже, когда детишки пошли в школу, также стихийно сложилось и совместное выполнение домашних уроков под пристальным приглядом доморощенных педагогов.

Сама собой сложилась традиция запирать пьяного или сильно выпившего в «холодную» при «семейном корпусе»: на следующий день провинившийся обязан был сделать что-нибудь для детей: поправить качели, подсыпать песку в песочницу, поняньчиться с мелкими карапузами.

Праздники также отмечались совместно, с долгой предварительной подготовкой: нашлись свои артисты, певцы и плясуны, фокусники и прочие затейники.

Суббота вечером превращалась в мужской банный ритуал. Всех баня вместить разом не могла, поэтому, начиная с четырех пополудни, устанавливались трехчасовые сеансы. В каждую смену записывались по дружбе и со знанием, в какой смене какой пар. Самый неимоверный пар собирал особых знатоков и ценителей аж в час ночи. Тут собирались кремни.

В четыре утра последние из этой братии, распаренные, умиротворенные, расслабленные, изнеможенные и легкие, будто ангелы небесные, растекались по женам и постелям: начиналась первая женская смена для самых ядреных баб, прежде всего татарок, способных выносить пар чуть не хлеще самых последних мужиков. Женские смены были подлиннее – по четыре часа, потому как здесь же мылись и парились детишки: девочки всех возрастов и мальчики до десяти лет. Беременные, с грудными и больные шли последними, в четыре дня.

Знаменитая на всю Москву, отстроенная еще первыми военными инвалидами, со старинным котлом, дававшим такой сухой и яростный пар, что иногда загорались стены и лавки, баня на Острове приносила во все остальные дни небольшой, но прочный доход островитянам: по популярности они били и Центральные, и Сандуновские, и Китайские и все прочие общественные бани в Москве, а уж о том, что такое московские бани, в мире ходили легенды и страсти.

Самой же замечательной традицией островной жизни стали летние ночевки на траве перед своим корпусом – тысяча человек укладывалась на растянутые по диагонали хорошо выбитые половики и предавались, в ожидании короткого летнего сна, разговорам, рассказам, смешным или страшным историям, тихому пению, слушанию соловьев, мечтательному глядению в звездное небо и собственные судьбы, в гадания и предсказания светлого, как Млечные Пути, будущего счастья. И это единило людей в одну радостную и счастливую семью, в дружбу, любовь и доверие, каких не встретить уже более нигде на свете.

Островитяне, ничем не отгороженные от мира, тем не менее жили своей, неповторимой жизнью, гордились своим Островом и своим братством. Каждый знал досконально и непреложно действительную и мифологическую историю своего маленького края, все легенды и сказки о своем Острове.

И, конечно же, каждый островитянин был уверен не только в том, что у них – самая лучшая баня в мире, самая знаменитая Мостовая Башня, самая хорошая аптека, керосиновая лавка, пекарня и булошная, школа с самыми лучшими учителями, что в окружающем Остров пруду – самые вкусные пескари и караси, каждый знал наперед и несомненно: он живет в самом лучшем месте на земле и в окружении самых лучших на свете людей и друзей.

Научные авантюристы

После двух веков бесплодных заблуждений ученые, наконец, отошли от прозрений и открытий и вышли на инженерный уровень. Первые робкие успехи науки породили безграничное доверие к ней общества. Никто не ожидал, что это доверие окажется роковой ошибкой и что катастрофические результаты этого доверия будут столь быстрыми.

Чем более правительства отчисляли средств на содержание науки и ученых, что, собственно, и было мерой доверия, тем более независимо и безотчетно развивалась наука.

Конечно, никакого злого умысла, по крайней мере, в самом начале губительного пути, не было: и общество и ученые были полны энтузиазма и веры в честность и безоблачность Разума. Но, встав на ложный путь, наука с неизбежностью зла не только творила зло, но и сама погружалась в мрачные его пучины.

Прежде всего, наука выработала свой язык, отделивший ее от прочего мира. Этот язык стал быстро распадаться и разлагаться на множество подъязыков: физики переставали понимать химиков, химики-аналитики – химиков-органиков, каждый ученый старался, делая свой вклад в науку, внести не меньший вклад и в язык своей науки. Тут дурную роль сыграл победивший еще в 11-ом веке номинализм Росцеллина: непоименованное не существует. И, чтобы доказать существование открытого им, всяк пытался и старался внести свою лепту в язык. Каждый день приносил все новые слова, словосочетания и смыслы уже имеющихся слов и никто не мог уследить за этим пополнением: ни словари, ни говорящие.

Это никого особенно не пугало: ну, отстают энциклопедии от жизни, но не окончательно же!

А они отставали окончательно. Энциклопедии издавались раз в десять-двадцать лет, за это время возникало более ста тысяч новых единиц речи, все более сложных и непонятных.

К счастью или несчастью, но наука начала развиваться неравномерно. Те науки, что обеспечивали материальную жизнь людей, держались более или менее плотным пелетоном, науки, чреватые и опасные для жизни, рванули вперед и оторвались от остальных на недосягаемое расстояние, науки же, связанные с духовной жизнью людей, прозябали в глубоком отставании от всех: история, философия, география, лингвистика, филология, педагогика все более превращались в искусства, описания, хирели в безтеоретическом вакууме и вызывали интерес только у самых чудаковатых и непритязательных. Сюда приходили интеллектуальные аутсайдеры и обозники.

В лидеры сразу и прочно пробились космические исследования, прикладная математика, генетическая инженерия и науки, связанные с энергетической проблематикой.

Возникла потребность в координации научных исследований, но, когда эта потребность возникла, никто посторонний уже не мог понять, что, с чем, как и зачем следует координировать, а потому координация научных исследований превратилась во внутреннее дело самой науки. Естественно, что координаторами стали не аутсайдеры и не представители большинства, а лидеры. В результате такой координации они еще более увеличили разрыв между собой и пелетоном, не говоря уже об отстающих.

Такая избирательная координация породила с неизбежностью то, что лидеры взяли на себя чрезмерную и чрезвычайную ответственность, ответственнось явно выходящую за рамки их компетенции и возможностей. И тогда, чтобы скрыть свою некомпетентность, наука стала окутываться в туманы и непроницаемые облака секретности и недоступности себя для простых смертных.

Так возникли наукограды: города и поселки, начиненные наукой и всем необходимым для нее сервисом, включая сервис по обеспечению секретности науки. Эти бастионы и гарнизоны стали недоступны для непосвященных, независимо от того, кто является непосвященным: монарх, министр или крестьянин. Общество видело лишь материальные, технические результаты развития науки, но научные статьи, идеи, даже если они вырывались наружу, становились все более невразумительны для внешних и посторонних читателей или слушателей.

Наука приобрела структуру гораздо более жесткую, чем армия, где все-таки нет и не может быть такой сложной и разветвленной специализации и организации. Ученый получил право сомневаться только в себе, своих знаниях и в собственных результатах – но не в науке в целом. Это строжайше запрещалось и изгонялось. И, разумеется, эта жесткость привела к построению жесточайших иерархий: в науке сложились ранги, очень близкие к армейским званиям. Для занятия той или иной должности стало необходимо иметь соответствующее звание и наоборот, занятие той или иной должности почти автоматически стало приводить к получению соответствующего звания. Так возникли рядовые науки, лейтенанты групп, старшие научные майоры, полковники отделов и генерал-академики институтов. Сформировался военно-научный комплекс со всеми регалиями и атрибутами науки и армии.

Хождение по трупам стало нормой научной работы и научного роста.

И потекли потоки премий, наград, награждений, льгот, привилегий, выдаваемых по сути самим себе, хотя и от имени правительств, продолжавших по привычке и безысходности положения доверять науке.

Пока баланс между практической отдачей от науки и расходами ресурсов человечества на нее был положительным, все шло более или менее тихо. Но долго такое продолжаться не могло: в лидерах и получающих все наилучшее и в наибольших размерах находились вовсе не ориентированные на практику исследования. Когда этот баланс приобрел отчетливо и устойчиво отрицательный характер, научно-военный комплекс включил уже созданный механизм запугивания и шантажа: секретность научных исследований. Во имя собственного спасения и существования научно-военный комплекс стал плодить страхи, ужасы и угрозы.

Понимая, что только за счет прогресса открытий и технических усовершенствований долго существовать невозможно, ученые озаботились собственным воспроизводством. Шаг за шагом, университеты стали превращаться в инкубаторы науки – идеи и реформы Капниста были прочно забыты и похерены. Наука не только вкладывала в образование излишек своих средств и ресурсов, не только втягивала выпускников в свои сферы, но и постепенно перевела все университеты и институты в свои наукограды и бастионы. Потомственность и преемственность в науке стала чуть не самой поощряемой формой воспроизводства. Научные кланы и династии за счет закрытости научного сообщества все более стали приобретать черты банд и мафий.

Все более удаляясь от остальных людей и занимая при этом все более привилегированное положение, ученые совсем потеряли и нравственные ориентиры и понимание человеческих ценностей, а, следовательно, и жалость и сострадание к простым и неученым, видя в людях лишь статистический материал, объект и плацдарм экспериментирования, а равно и источник финансирования.

Увы, Россия оказалась одной из стран с самой развитой наукой.

А общество все более смирялось с ролью испытуемых и объектов экспериментирования, все более жестокого и зловещего.

Атомные электростанции, возникшие еще в 30-е годы в недрах и вблизи наукоградов, взяли на себя половину энергетических проблем человечества, но породили проблему утилизации и использования ядерных отходов. Так как космические исследователи (по согласию с атомными энергетиками и скоординировав с ними свои цели и действия) стали пугать возможными военными вторжениями иных цивилизаций, то возникла идея создания атомного оружия, благо ракетные средства доставки этих бомб в космос и в другие миры уже существовали.

Испытания нового оружия испытывалось на всем живом, прежде всего на людях. Так погибли Семипалатинск, Хиросима, Нагасаки, Челябинск и несколько наукоградов: Томск-7, Арзамасс-16, Дубна, Мелекесс, Снежногорск, Чернобыль. Результаты и последствия этих катастрофических испытаний жестко контролировались военно-научным комплексом. К этим же зловещим экспериментам следует и отнести знаменитое нашествие рептилий на Москву летом 1929 года. Так как среди жертв оказалось много самих ученых и так как биологи сказали, что стоят на пороге возвращения жизни всем погибшим, общественное мнение быстро успокоилось и в очередной раз поверило ученым.

Идея долголетия была подменена в ходе исследований и разработок более дерзким проектом бессмертия. И путь к бессмертию был найден – клонирование человека.

Вместо восстановления жизни биологи и генные инженеры создали биороботов, способных самовоспроизводиться в дальних космических полетах для войн с внеземным цивилизациями. Эти клоны в целях подготовки к космическим войнам вели междуусобные бои-учения и, непреднамеренно, но и с неизбежностью уничтожили Дрезден, Орел, Воронеж, Витебск, Загреб, Сараево, Гернику и другие города и поселения.

Математика, долгие века не имевшая никакой практической сферы применения и приложения своих результатов, вдруг вспыхнула и расцвела на производстве роботов и компьютеров, начавших быстро вытеснять людей изо всех областей профессиональной деятельности, казалось бы совсем далеких от этого: медицины, живописи, поэзии, музыки.

Наука, становясь все более антигуманной и всесильной, перешла к военно-научному террору, цель которого была очевидна: захват власти и установление военно-научного господства над людьми.

Интернациональная по своей природе, наука превратилась в систему попредметных Интернационалов – каждая дисциплина выстроила свою всемирную иерархию и сеть. Идеи масонов и мечты мистов наконец-то реализовались. Сформировался и междисциплинарный координационный совет – Всемирная Академия Наук (ВАН), откуда и стала осуществляться программа установления научной диктатуры. Строго говоря, ВАН уже видел себя всемирным правительством и коллективным диктатором всей планеты. Президент ВАН Т.Г. Лысенко (биология) и четыре вице-президента К. Циолковский (аэрокосмические исследования), Р.Оппенгеймер (ядерная энергетика и утилизация ядерного топлива), М. Келдыш (прикладная математика) и Ю. Вейсман-Морган (генная инженерия) в 50-е годы в условиях строжайшей секретности разработали авантюрный план «Аврора» – план устрашения и установления тотального террора как средств захвата власти. Осуществление этого плана началось в 60-е c серии впечатляющих актов и искусственных катастроф, якобы осуществленных пришельцами.

Сначала мир содрогнулся от предстоящей ужасной войны с Космосом, а затем еще более, когда вскрылся истинный источник и причина неисчислимых жертв.

К середине 60-х годов мир оказался перед лицом своей агонии.

Мировая агония

- Мы должны противопоставить военно-научному комплексу нашу волю и нашу решимость предпринять самые радикальные меры экономического и финансового плана, вплоть до замораживания их банковских счетов!

Так закончил свое выступление на сессии Лиги Наций в Женеве 15 сентября 1965 года представитель Великобритании. В зале раздался задумчивый хлопок и тут же смолк в недоумениии и смущении, никем не поддержанный. Следующим на трибуну взошел представитель России Станислав Горшков.

- Уважаемые коллеги!

Конечно, благая мысль – заморозить счета бросившим вызов нашей цивилизации. Только давайте не будем забывать, что математическое обеспечение всей мировой банковской системы разработано не нами и что еще неизвестно, кому принадлежат наши деньги и вклады.

Прежде всего, давайте подумаем, где, когда и в чем мы совершили ошибку, приведшую к этому вызову.

И еще нам необходимо подумать, как избавиться по настоящему от нависшего над нами террора.

И, наконец, нам надо подумать о том, чем мы должны и можем пожертвовать, чтобы не оказаться порабощенными грозной силой.

У России нет ответа на эти вопросы, его, вероятно, ни у кого нет, но мы должны ответить на них, если хотим сохраниться и победить.

Дебаты продолжились, но теперь, каждый пытался не просто выразить мнение своей страны, в общем-то совпадавшее с мнением других, но и решить поставленные Горшковым проблемы.

Постепенно стали вырисовываться основные направления предстоящей борьбы.

Стало понятным, что противопоставить военно-научному комплексу можно только гуманитарные знания, прежде всего, философию.

Все сошлись на том, что необходимо самым кардинальным образом менять образ и стандарты жизни, что придется отказаться от многих, весьма комфортных, вещей и услуг, от ставших привычными товаров, превратившихся из слуг человека в его рабовладельца. И, самое серьезное в этих отказах – отказ от потребления энергии и топлива до размеров фантастически минимальных.

Было также решено, перед лицом нависшей и более чем реальной опасности, действовать объединенными и согласованными усилиями, под эгидой Лиги Наций и без оглядки на интересы и выгоды своих государств.

В надежде, в осмысленной надежде на здравый смысл и совесть среди ученых решено было всеми возможными и доступными средствами массовых коммуникаций разъяснить молодым и рядовым ученым пагубность дальнейшей эскалации науки и призвать их покинуть наукограды и университеты.

Решением Лиги Наций было введено общее командование национальными и объединенными вооруженными силами. Главнокомандующим был назначен Антон Деникин, отдаленный потомок Никитиных.

Первое, что сделал главковерх, стала отмена всех видов награждений. Антон Деникин справедливо полагал, что начинающаяся война с научным террором представляет собой глобальную гражданскую войну, жертвы которой, с любой стороны – братья, а пролитие братской крови – дело окаянное. Кроме того, и генерал понимал это прекрасно, предстояло уничтожение несомненных достижений цивилизации, пусть и ставших орудием зла и насилия, но впечатавших в себя усилия и интеллект многих поколений. И это жертвоприношение не может вознаграждаться и награждаться. Как и истребление армий клонов.

По поводу клонов шли довольно долгие споры и дебаты. Христианские, исламские и иудейские богословы и теологи, наконец, договорились о том, что клоны – несомненно одухотворенные существа, как все живое и тварное в этом мире, но неодушевленные, как одушевлен человек, а потому могут быть истребляемы, как истребляема саранча и другие напасти. К этому толкованию присоединились и другие конфессии.

Архитекторы Фукуяма и Оскар Нимейер убедили человеческое сообщество отказаться от больших городов и вообще урбанистической организации расселения людей, как неспособной существовать в современном мире без научно-технической поддержки и обслуживания. Эта жертва оказалась самой тяжелой, но и самой эффективной в борьбе с военно-научным комплексом.

Социологи, и прежде всего О. Тоффлер, доказали, что на семейном, родовом и клановом уровне современные люди уже не смогут существовать, что наиболее жизнеспособными в новой формации человечества будут небольшие компактные общины по несколько сот или тысяч человек, объединенные общим делом со зримым и очевидным продуктом, результатом этого дела.

Понадобилось вспомнить и восстановить устои и уставы жизни различных общин: кумранских и крымских ессеев, караимских кибуцев, секты лицедеев, никонианских скитов, комхозов, фаланг Оуэна, эфемерных поселений чероки и русских в Калифорнии, казацких кругов, разбойных ватаг, мормонов, измайловских островитян. Было создано множество моделей с тем, чтобы каждая община могла выбрать для себя наиболее подходящую либо, ничем не удовлетворившись, искать свою форму существования. Важно было – не впасть в озверение и одичание, не повторить в агонии городов и цивилизации печальный опыт тупиковых прагуминидов, по которым чья-то рука рисовала первую совесть. И потому люди выбирали и уносили с собой образовательные и воспитательные системы и программы: вальдорфские школы, детские сады Монтесорри, трудо-церковные школы дунайских липован, хедеры и медресе.

Общины выбирали себе место проживания, род занятий и самое строго и примитивно необходимое, оставляя города, удобства и привычный уклад. Последними уходили подразделения армии Деникина, уничтожая то, чем могут воспользоваться наукограды. Прекрасные города, они оставались лишь в хрупкой и печальной памяти людей. Только епископы оставались в своих храмах городов, уже более не принадлежа людям и служа исключительно Богу.

Разумеется, и государство и семья оставались, как общественные организованности, но уже с новыми и весьма укороченными, упрощенными функциями.

Другие отряды обороняли новые места расселений от нападений клонов, число которых, казалось, бесконечно. Это действительно была бы бесконечная война, если бы не важное обстоятельство: из наукоградов стали уходить, сначала робко, а затем все большим потоком те, кто, выпутавшись из паутины демагогии, лжи и страха, осознал происходящее и, устыдившись своего участия, бросил все. Произошла не столько утечка мозгов (которой побаивалось руководство военно-научным комплексом), сколько утечка совести, что оказалось неожиданной и очень сильной потерей: чем меньше оставалось ее, тем острей ощущался ее дефицит. Производства, прежде всего производство клонов, заметно сократились. Заводы, а за ними и институты встали, опустели университеты и иссяк самый важный организационный ресурс – воля.

Последний рубеж урбанистов

Четвертая когорта капитана Ерхова, не встречая более сопротивление и давление разгромленных аванпостов-наукоградов Протвино (реактор), Серпухов (биологическое атакующее), Чехов (стратегические ракеты), Тула (блохокуйня и автоматическое оружие, действующее в автономном режиме), вышла к центральному и особо охраняемому биологическому наукограду, Пущино-на Оке.

Мощный комплекс, расположенный на высоченном и недоступном (единственная дорога – взорвана) холме, угрюмо ждал атаки. Взять с воздуха эту крепость невозможно – на любой металлический объект в воздухе автоматически реагирует установка по созданию сильнейшего электромагнитного поля.

Когорта приступила к длительной и удушающей осаде, уже хорошо отработанной в других местах: каждый пройденный и завоеванный метр правращается в пепел и прах.

Через три недели такой осады когорта вдруг почувствовала отсутствие сопротивления. Отряды медленно, ожидая ловушек и засад, втянулись в Пущино.

Тишина и безлюдье. Огромное число трупов, хотя прямых атак ерховцы не производили. Наконец, в каком-то подвале отыскались две живые души: старуха с девочкой. Они и рассказали, что случилось.

Когда обороняющиеся поняли, что сопротивление бесполезно – не по техническим соображениям (технически они могли сопротивляться еще более года, кроме того, главные силы сопротивления так и не были запущены), а по моральным причинам (обороняющиеся поняли и признали справедливость возмездия), было решено оставить город нападающим, не сдаваясь. Все защитники были разбиты на двадцатки. В каждой двадцатке тянули жребий: на каждые девятнадцать белых шаров приходится один черый. Вытянувший его делает смертельные уколы своим товарищам. Двадцать убийц собираются вновь и повторяют процедуру жеребьевки и убийства. В последней двадцатке вытянувший черный шар, после убийства остальных, принимает на себя жуткий грех самоубийства. Последним убийцей и единственным самоубийцей оказался лейтенант группы, до того малоизвестный даже в своей науке ученый, но имя которого стало нарицательным, когда говорили о проснувшейся совести.

Под зданием института биологических проблем солдаты Четвертой когорты обнаружили нетронутый не то зверинец, не то виварий.

В первом зале «Одноразовые» в клетках и прозрачных кубиках размещались гибриды и мутанты, монстры, не способные к воспроизводству. Среди уродств попадались иногда удивительно красивые существа – и эти выглядели особенно несчастными.

Следующий зал – «Репродуктивные». Здесь размещались способные к размножению, устойчивые, но искусственно созданные селективно либо скрещиванием твари и креатуры, одна безобразней другой.

Последний зал – «Клоны», где были собраны самые обыкновенные формы животной жизни. Одна особенность была общей для обитателей этого зала и эта особенность отличала их всех от экспонатов первого и второго зала: пустые глаза. В глазах этих коров, газелей, змей, кошек, людей не было привычного и знакомого вопрошения о самом себе. Одноразовые же и репродуктивные потрясали своими взглядами – пронзительно печальными взглядами разумных, разумнее людей, существ; грозными, кроткими, осуждающими, сверлящими вопросом «за что меня так?» Укор, печаль, блестящая слеза – и тихий вздох покорности и скорби, и взгляд глубинный, голубиный – в душу, и сострадания незримая мольба.

Потрясенные, солдаты, уже смелее и не ожидая сопротивления, приступили к поискам знаменитого хранилища «Критерия жизни», о котором существовало множество легенд и мифов.

Хранилище оказалось небольшой комнатой за скрытой дверью в кабинете генерал-академика института биологии разума.

В ней не было ничего. Совершенно ничего.

Но пустота, стоявшая в этой комнате, была полна неведомой энергии и силы, столь плотной, что в вошедших вселился панический ужас. Побросав все и давя друг друга, солдаты бежали, преследуемые непонятным страхом. Все вошедшие в хранилище «Критерия жизни» были срочно госпитализированы и умерли на больничных койках, так и не выходя из комы непосильного страха и тоски.

Последним покинутым городом стал Рим.

В нем долгое время существовало катакомбное сопротивление урбанистов. Наконец, ушли и они, ушли в дальние пещеры, унося с собой выработанное в сопротивлении социальное устройство? технологии и средства искусственного жизнеобеспечения..

Мир рассеялся и распластался по поверхности земли маленькими и робкими огоньками разума, не светя более в Космос электрическим и электронным свечением высокой цивилизации. Земля переступила этот порог и теперь решался вопрос: она умерла или перешла на более высокий уровень?

СОНЕТ ЧЕТВЕРТОЙ ЧАСТИ

Длина волны зависима от ветра

Бездумно, раз за разом набегая,

Она – от бесконечности осколок,

она – гармоний нам неведомых аккорд..

Мы смертны, нам понять ее величье,

Конечным величинам, не дано.

И мы сопротивляемся бессмертью

Движением души или усильем мысли,

Мы смертностью своею заставляем

Вибрировать и мертвый океан

И посылать нам разума отсветы,

Раскрашивать закаты и рассветы

В картины исполинских драм.

А ширина волны – от широты души.