ЕРХОВЫ («Интеллигенты»)
(1972-2021)
Интродукция к пятой части
(1965-1971)
Ведомые своими
моисеями, общины брели в поисках своей обетованной – кто несколько часов, кто –
лет и поколений.
Долгое время меж ними не было
никакого сообщения, и потому каждая община переживала свое одиночество как
величайшую ответственность: а вдруг, только они и выживут и останутся? И с чем
тогда они останутся?
Почти в каждой общине был свой
летописец, фиксировавший и запоминавший в своих записях путь общины в поисках
обетованной и на самой обетованной. Никто не смел заглядывать в эти записи,
чтобы не сбивать себя и летописца с пути. Но всем было дорого уже написанное и
хранимое теперь с особой тщательностью от разных напастей и неожиданностей: а
если это единственный оставляемый на земле след присутствия людей?
И по мере удаления от покинутых и
оставленных городов слабели всякие власти и надежды на нечто постороннее, не
являющееся общиной. Обычно они обходили, стараясь не затрагивать и не
смешиваться с сельскими жителями, как когда-то обходили селения печальные толпы
и таборы прокаженных, самими собой и людьми обреченные на вечное изгнание и
скитание. Они осторожно, сходя с дорог,
углублялись в леса и окоемы полей во избежание столкновений. Среди селян же
сама собой выработалась привычка выставлять на дорогах на подходах к деревне
какую-нибудь снедь и питье – и этот знак сострадания был лучшей защитой от
посягательств и вторжений.
Постепенно, по мере роста внутренней
жизни общины, отмирали в людях всякие наносные и несущественные случайности:
гражданство, национальность, образование, партийные и политические пристрасчтия
– это-то еще зачем теперь? И также постепенно и незаметно стала расти емкость
памяти: каждый старался нести в себе как можно больше знаний, фактов, мыслей,
чувств, представлений, образов и картин, встававших теперь не иконически и
застыв, а в сложных отношениях друг к другу, в движении и изменениях, которые
также необходимо запомнить, чтобы можно было вернуться назад, к изначальным и
исходным положениям и образам.
Так люди вернули себе интеллехию:
внутренний мир, в котором вместо привычного хаоса и вихря заполошных и
обрывочных мыслей, чувств, эмоций, намерений, промельков коротеньких целей и
желаний, построился и возник стройный и сложный космос, равномощный и равнозначный
внешнему миру и внешнему космосу, столь же прекрасный, совершенный и
гармоничный.
Судьбы мира людей и самих людей,
наконец, совпали. Теперь и отныне перестали существовать какие-либо границы и
условности, люди обрели реальность и устойчивые рамки своего существования в
своей общине и в самих себе.
Разными общинами и в разные стороны
разошлись и разобщились Ерховы, некогда большая, единая семья.
Пещерный заговор
-
Петр! Ты где?
-
Здесь я!
Петр Ерхов ушел
из Пермского наукограда в чине старшего научного полковника. От всего
отделения, которое он возглавлял (три отдела, шесть лабораторий и собственные
ремонтно-наладочные мастерские, шесть тысяч человек персонала), с ним осталось
всего двадцать семей – остальные разошлись и разбежались, кто сдался деникинцам,
кто ушел еще с первыми общинами.
Отряд Петра Ерхова разместился в
Кунгурском пещерном лабиринте, в заранее и специально подготовленном секторе на
четвертом, считая вниз от дневной поверхности, уровне. Три верхних уровня представляли собой непреодолимый
заслон для тех, кто сунется сюда: газовые и минные ловушки, заграждения из
камнепадов, ложные озера, оптические стереоэффекты, системы зеркал и
отражателей, биозасады. Ниже четвертого уровня были исследованы и подготовлены
в качестве резервных и для дальнейшего развития еще два уровня. Дальше шли
совершенно неисследованные пока уровни: неизвестно было даже их количество.
Петр Ерхов достаточно быстро
разместил свой отряд: инфраструктура была создана здесь заранее по особым
эвакопланам, и некоторые системы даже функционировали задолго до эвакуационного
периода. Он установил связь с другими секторами, расположенными, по большей
части, в том же уровне, а также с Центральным пунктом управления и связи
Кунгурского комплекса, который обеспечивал интернет-связь комплекса с другими
на планетарном уровне.
Кунгурский лабиринтный комплекс был
далеко не единственным, но одним из самых крупных, созданных и оборудованных в
30-50-е годы в естественных пещерах – официально для ведения космических войн в
случае вторжения инопланетян, неофициально – именно для этого случая перехода
на нелегальное и скрытное положение, неважно – преследуемых либо властвующих.
Здесь, в распоряжении всех секторов,
имелся практически неограниченный запас пресной воды, воздуха, работала энергосистема
от трех небольших реакторов, обеспеченных ядерным топливом на ближайшие пять
тысяч лет, система очистки и утилизации всех видов отходов, несколько
клонотронов непрерывного действия для создания растительных и животных
продуктов питания, стандартная, на два триллиона гегабайтов, электронная
самообновляющаяся библиотека, компактный тренировочно-развлекательный блок,
санитарно-медицинский блок и блок тезаврации с собственным
мини-крематорием.
Когда научно-производственный процесс наладился, люди потихоньку стали
расслабляться, возвращаться к своим привычкам и обыкновенностям, восстанавливая
порушенный образ жизни.
Гуляя как-то по Бриллиантовой Аллее,
соединяющей рабочий и жилой гроты его сектора, Петр обнаружил на потолке пышную
гроздь опят, растущих шляпками вниз. Это были самые настоящие опята, точно
такие же, какие росли и там, в бывшей когда-то Пермской области.
Так вернулась к Петру и прочим
пещерянам совсем было потерянная страсть грибалки.
Имея в своем распоряжении
клонотроны, кунгурцы тем не менее догадались не ставить воспроизведение грибов
на промышленную основу, но рассадили их по всем доступным и малодоступным
закоулкам пещерного лабиринта, что вызвало взрыв зависти в мировой сети.
-
Смотри, какие славные опята!
Жена протянула
Петру увесистую гроздь ядреных «гвардейских» опят: каждый на прочной белой
ножке, у каждого – лихо накинутая серо-коричневая шляпка, у каждого – завидная
судьба быть поддернутым на вилку и отправиться сразу вслед за пятьюдесятью
граммами: лучшей защитой от радиации и ностальгии.
Петру было уже под шестьдесят, его
жене – лишь слегка за пятьдесят, но даже здесь, в ста сорока метрах от дневного
света, они чувствовали себя достаточно молодо и уверенно. Их жизнь, как и
работа, вполне установилась, дети устроены, будущее обеспечено вплоть до
оплаченного места в тезаврационном блоке.
«Жизнь налаживается» -- было
всеобщим рефреном застолий и перекуров, постельных разговоров и одиноких
раздумий.
И возвращались не только удобства и
привычки – возвращалась уверенность в себе, в своей правоте и своей силе. Уйдя
в пещеры, остатки военно-научного комплекса оставались верны и своим идеалам, и
своим принципам. Знаменитая статья «Не могу поступиться принципами»,
опубликованная в интернет-газете «Завтра», вдохнула во всемирное пещерное
сообщество свежие силы и надежды.
Теперь речь пошла не просто о
выживании, но о возвращении наверх и о возвращении власти.
В отличие от тех, кто остался «там»,
подземный мир был хорошо осведомлен о происходящем наверху, о медленном распаде
государственных машин и массовом исходе из городов, о демонтаже того, что
десятилетиями накапливалось и приумножалось наукой.
Многие засыпали в своих бункерах,
сжав кулаки и в мечтах о возрождении.
Многие, но не все.
Петр Ерхов не мог преодолеть в себе
чувств к покинутой им семье: братьям, тетушкам и дядюшкам, племянникам, шурьям,
зятьям, многочисленному и улыбчивому племени, среди которых ты беспричинно и
мило свой, нужный и любимый ни за что, просто, потому что ты тоже – Ерхов.
Статья «Не могу поступиться принципами» заставила его ответить самому себе, о
каких принципах и ценностях он может сказать, что не может ими поступиться, а
еще – может ли он вообще поступиться принципами или является их добровольным
рабом.
Никому ничего не сообщив, сделав все
возможное для правдоподобия версии о своей нечаянной гибели ниже обитаемого
уровня, где-то в нехоженой бездне, Петр Ерхов ушел наверх, тщательно обходя
ловушки и западни верхних уровней.
Он был едва ли не единственным, кто
так поступил и уж совершенно точно первым, кто сообщил о готовящемся заговоре и
возможностях пещерного мира.
Генерал Деникин, пораженный лучевой
болезнью, умирал в крымском госпитале при монастыре св. Георгия. Армией
командовал еще достаточно молодой генерал Врангель. На него и выпала тяжелейшая
доля готовиться к предстоящей войне рушащегося мира с рухнувшим.
Измайловский май
Эта ватага шла
из Владимира. Они вышли в самом начале 1980-го года.
От обычной
общины, каких много еще было на дорогах и лесных тропах, она «промышляла». Не
желая вступать с селянами в конфликты и стычки и еще менее желая сталкиваться с
регулярными частями деникинской армии, братки брали брошеные города, городки и
наукограды. Ими полностью были очищены мотоциклетно-пулеметный завод в Коврове,
телевизионный завод в Александрове, спиртозавод в Гавриловом Посаде. В
Черноголовке, оставленной и жителями и исчезнувшими под землей военно-учеными,
в угрюмых и пустых подвалах они обнаружили приличных размеров запас марочной
водки самой высокой пробы. Братва на сходе постановила остановиться табором
здесь, пока не кончится вся водка. В стынущих и кривых дорогах февраля никто не
видел ласки и смысла. Водка грела, ею даже можно было протопить небольшое
пространство в какой-нибудь расколоченной квартире. Когда же раскопали в
усадьбе генерал-академика баньку и оживили ее каменку с помощью все той же
чудодейственной и универсальной водки, пределов разгульного счастья не было:
два отморозка и телка с ними спьяну и на радостях угорели, последние герои,
блин.
Кайф стоял до
середины апреля, когда уже и снег сошел, и даже кое-где мать-мачеха
зацвела.
«Неправильно
торчим» -- заявил на очередной сходке Джека Ерхов. «Авитаминоз. Не гони пургу и
не кипяти истерику» -- возразил пахан. Мнения разделились. Кто бы отфильтровал
базар, не нашлось. Джека с корешами и корешатью отошел в Электрогорск, где,
оказывается, на фабрике «Ферейн» сохранилось настоящее море водки, в зарытых в
землю железнодорожных цистернах, несколько эшелонов. Электрогорская
«брызгаловка», конечно, была качеством гораздо ниже черноголовской, но про
Гегеля, блин, все уже давно забыли, а потому и не очень отличали одну от
другой.
На стрелке Джека предложил обмен
электрогорской коллекции на остатки черноголовской. При понятиях, пахан уступил
Черноголовку и конкретно перебрался с ватагой в Электрогорск.
Джека Ерхов и с ним еще около сорока
таких же, в Черноголовке более не задерживаясь и прихватив лишь самое
необходимое, теоретическое количество водяры, двинулся по старинной Стромынской
дороге вглубь закиржачских лесов.
С баловством, блин, было покончено.
Они вошли в смешанный лес: часть его
представляли явные посадки, в основном же рос березовый молодняк-самосев.
Кое-где им встречались меж шпалер неуместных в нормальном лесу тополиных аллей
остатки домов и сооружений, заросшие иван-чаем и крапивой фундаменты, уже
замшелые и бугривые. Если бы не эти вмятины, рельефа бы не было никакого вовсе
– одна горизонталь на длинные километры ничего. Эта геометрическая плоскость
упиралась в кольцеобразный пруд, на внутреннем берегу которого в буйной раннемайской
зелени и кипени стоял храм. По острову были разбросаны также кое-какие
постройки и даже был мост, правда, разрушенный.
Они забрались на звонницу, распугав
воронье и грачей, усеявших тяжелые кресты. Отсюда, со свежей верхотуры,
открывался странный вид: среди лесного моря то там то сям торчали маковки и
шпили церквей, а совсем на горизонте, в плавящемся предзакатном солнце, горели
три гигантских конуса.
В пристройке, прилепившейся к храму,
они обнаружили древнего деда, почти совсем слепого, хранителя и молельщика в
храме.
От него они и узнали, что это – храм
во имя Покрова Богородицы, что в ближайшем бору, Благуше, сохранилась цепочка
других озер, в которых рыба кишмя кишит, в лесу полно орехов, грибов и ягод, но
не сейчас, а летом и по осени, растут разные полезные и вкусные травы, а в
самой глубине бора – старинная пасека, что маковки и шпили – все церкви,
пустые, но действующие во славу Божию, а странные конусы – самый знаменитый на
Земле Храм. Узнали они и о том, что место это называется Измайлово и что раньше
здесь был большой город, называвшийся Москва.
Решили здесь остановиться и
остаться.
Ребята набросились на рыбалку:
отвыкшая от ужения рыба сама рвалась на крючки, радостно и победно сверкая
серебристой чешуей с утренней до вечерней зорьки. По острову и по всему лесу
бродил угарный дурман черемухи, и первые соловьи засвистали в звездистых росных
и холодных майских ночах. В длинные сумерки меж берез и черемух летали
тяжеловесные майские жуки. Сослепу они ударялись о деревья и мягким шлепом валились
на землю, пьяные подступающей темнотой, в глухой тени маленькими привидениями
стояли ландыши и фиалки, а лесные ручьи буйно заросли лютиками, купавнами,
незабудками. Днем над пригорками острова поднимался легкий пар влажных
испарений земли, от которых кружилась и болела счастьем голова. Они объедались
щавелем, кислицей, зячьей капустой, кленовыми побегами, липовыми почками –
подобно зверям, они находили нужные себе травы. На заброшенных огородах Острова
они нашли также лук-самосев и одичавший чеснок.
Отец Николай, и впрямь очень похожий
на угодника Николая Мирликийского, часто просил Джеку открыть наугад
толстенное, стариннейшего письма Евангелие и прочитать первое слово. Запинаясь
об незнакомые буквы и вычурный шрифт, Джека читал, отец Николай тут же
подхватывал и читал дальше, не глядя и не видя книгу, в нужных ему местах
останавливался, давал Джеке пояснения и разъяснения и, ни разу не сбившись,
продолжал читать наизусть дальше, до следующего толкования. Комментарии эти,
заметно было, он говорил также наизусть, хотя и с другими интонациями, не на
старославянский распев.
Потом он уставал и начинал
рассказывать Джеке про свою жизнь, которая не только Джеке, но и ему самому
теперь казалась удивительной и невозможной.
Он дал Джеке огромный литой ключ от
Мостовой башни, где хранилась библиотека: в удивительном порядке и отлично
сохранившаяся.
Здесь было все: и странные
бесконечные диалоги какого-то Сократа с разными прохожими в явно вымышленном
городе Афины (впрочем, диалоги тоже были явно вымышленными, потому что были
очень красивыми) – все это написал один человек по фамилии, а может и по имени
Платон. Потом там были еще описания старинных путешествий, завоеваний земель и
другие истории, скорее всего тоже вымышленные. Настоящими были старинные газеты
из желтой толстой и ломкой от сухости бумаги. Это было сначала очень интересно,
а потом все одно и то же. Еще там были разные стихи, иногда очень красивые, но
все – непонятные и непонятно о чем.
Джека так увлекся чтением, что не
заметил, как вокруг настал август. Ребята куда-то заторопились и, отводя глаза,
говорили разные ничего не значащие слова, а потом и вовсе ушли, довольные, хотя
и в смущении. А Джека остался в Мостовой и с отцом Николаем, потому что ему уже
больше никуда не хотелось. Теперь он часто лежал на накошенных за лето копнах,
вслушиваясь в отдаленные громы зарниц и думая о прочитанном, о том, что там еще
много осталось нечитанного, о том, что пора скоро перетаскивать на вилах все
копнушки под крышу. Он часто оставался спать в сене, спелый запах которого
полюбил и не мог более расстаться с ним.
Так он лежал однажды до глубокого
вечера, наблюдая звездопад и пытаясь разглядеть не звезды, но то, что между
ними. На мгновение ему показалось, что по небу плывет медвежонок. «Все пучком,
все пучком, пацан» – подумалось ему – и горячая слеза неожиданно обожгла щеку.
И как-то разом
перед ним открылось и все его прошлое, пусть и короткое, но зато какое!, и все
его предстоящее будущее, щемяще трудное, со скрипами и всхлипами на поворотах и
грехах, и его так непохожее на настоящее настоящее. И все это разом хлынуло на
него, и стало предельно, пронзительно ясно, что вот так как до того – не надо,
не должно быть, что это – мерзость пребывания, а надо совсем по-другому, и даже
ясно, что значит «по-другому»: вот так, как сейчас, но только сейчас же, уже
столько упущено и пропало и потеряно зря.
Слезы текли и
текли, и от них глаза сами собой стали слипаться, и он блаженно уснул, чтобы
проснуться утром совсем другим и новым человеком.
Пещерная война
Генерал Врангель
стал военным совершенно случайно и потому, даже приняв от генерала Деникина
пост главнокомандующего армией Лиги Наций, оставался человеком сугубо штатским.
Однажды он,
выпускник Гейдельбергского университета в Баварии, молодой философ, специалист
по феноменологии Э. Гуссерля, пил пиво на Мюнхенском вокзале в ожидании поезда
до Равенны. Рядом с ним встал со своей кружкой человек близких к средним лет.
Несмотря на разницу в возрасте, они разговорились. Оказалось, что оба едут в
Италию, одним и тем же поездом, в соседних вагонах. «Судьба!» -- значительно
поднял палец человек, назвавшийся Мюллером. Разговор о феномене судьбы и
концепте судьбы в разных культурах, языках и народах продолжился в поезде. В
Вероне они расстались – Мюллеру надо было в Венецию. На прощанье он оставил
свой служебный телефон и настоятельно просил позвонить «недельки через
две-три».
Через месяц, выворачивая карманы в
поисках хоть каких-нибудь денег, Врангель обнаружил смятую бумажку, вспомнил о
своем попутчике и, от нечего делать, позвонил.
Мюллер оказался начальником
контрразведки. Так Врангель попал в армию, сразу в чине майора, в аналитическом
управлении германской военной контрразведки, под началом легендарного Штирлица.
Блестящие знания и отличные организаторские способности способствовали его
быстрому служебному росту, несмотря на косые взгляды кадровых и потомственных.
Именно гуманитарная подоплека выдвинула Врангеля в первые ряды армии Лиги
Наций, но никто, ни он сам, ни окружающие его даже в самых страшных снах не
предполагали, что ему придется руководить пещерной войной.
Перед генералом Врангелем встала
сложнейшая задача. Уничтожить противника, рассосредоточенного по пещерным комплексам планеты – задача
практически невыполнимая, а, главное, такая постановка вопроса решительно
противоречила мироощущению философа. Вместе с тем, зло должно быть решительно
уничтожено без шансов на восстановление и возрождение. Это было очевидно для
генерала. Отделение неприятеля от зла стало военной доктриной при разработке
плана всей грандиозной операции. Разумеется, Врангель и его генштаб понимали,
что техническое превосходство пещерных сил несомненно даже с учетом их
малочисленности. Кроме того, облегчающим операцию обстоятельством было
отсутствие целей для атак у пещерных
сил: городов и скоплений людей уже не было, правительственные, государственные
и прочие структуры уже не играли какой-либо заметной роли, крупных
промышленных, энергетических и транспортных объектов также уже не было. Генерал
Врангель, кроме того, полагал, что наличие всемирной электронной паутины в
пещерах является скорее его ресурсом, чем ресурсом противника.
Первое, чего добивался Врангель –
установления диалога со всеми обитателями пещер, а не только с руководством. Он
искренне хотел показать, без взрывов, маршей и бомбометаний, без побед и
кровопролитий, достоинство избранного человечеством пути и иные, не
военно-научные возможности людского счастья.
В Аппалачские пещеры была направлена
крохотная депутация: два крымских ессея Хаввакук и Савва.
Они беспрепятственно прошли все
западни и ловушки, мимоходно руша перед собой электронные замки и защиты словом
и взглядом. Их проникновение в Центральный блок повергло в изумление и уныние
Международный Военно-Научный Совет, проводивший в Аппалачах в это время свое
очередное заседание, директивы и решения которого тут же разлетались по всем
пещерным комплексам планеты с помощью электронной паутины.
Ессеи самым незатейливым образом
изложили суть позиции и предложений Лиги Наций, от себя же стодвухлетний
Хаввакук, тощий, тощее собственного скелета, присовокупил:
- Хотите жить по-своему, живите.
Лучше быть дальними соседями, чем близкими врагами.
Задерживать их было бесполезно, даже
опасно – и старцы ушли из Аппалачских пещер, незаметно для себя порушив всю
многосложную систему защит.
В пещерном мире наступил раскол, на
который и расчитывал Врангель: значительная часть пещерного населения
решительно послушалась Хаввакука – более 40% пещерных комплексов объявили о
выходе из военной организации при сохранении своего присутствия в научной,
социальной и духовной жизни сообщества. Пятая часть заявила о столь же
решительном выходе из пещер и рассеянии. Остальные сплотились вокруг лозунга «Мысль остановить нельзя!»
Они обратились ко всем ушедшим в
пещеры, ко всем оставшимся наверху, к собственному руководству, к Лиге Наций и
правительствам стран со следующим воззванием:
- Человечество – живой и постоянно
растущий организм, а мы – лишь его временные атомы; развитие человеческого
организма – в его научном, инженерном и техническом прогрессе.
- Религия, искусства, все должно
служить целям науки, а сама наука – идее пользы для человека.
- Мы живем не сегодняшним и не
вчерашним днем, но в мыслях о будущем – это наш путь к бессмертию.
- Все люди – братья и равны между
собой, но, как и в каждой семье, есть старшие и руководимые ими младшие. А
потому никакая функция, даже нижайшая, простейшая и последняя, не унизительна.
- Все делается и добывается
Человечеством, которое и является единственным собственником по праву.
- Прогресс определяет порядок и законы,
по которым мы должны жить.
- Прогресс определяет мораль и
нравы.
- Без обязанностей нет и прав.
- Победа добра неизбежна,
неостановима и неотвратима для заблудших.
- Несогласные с нами должны
погибнуть.
Это означало прямое объявление
войны.
И генералу Врангелю предстояло
доказывать себе и миру, что он – генерал. Но он, верный своей тактике «лучше
спорить, чем драться», вступил в открытую полемику, распространив свой ответ
«Мысль остановить необходимо!», где доказывал, на исторических примерах и логически,
что мысль – это удерживаемая человеком часть идеи и потому он, человек, властен
в этой мысли, он удерживает себя от дурных или опасных мыслей прежде всего
этически, через религиозные запреты и табу. Генерал с мальчишеской горячностью
и страстью утверждал господство человека над собственным мышлением, пусть и
данным ему во временное пользование. Безумие – не отказ от мысли, а слепое
следование за ней, утверждал генерал, призывая к «дисциплинированному
мышлению», мышлению, лишенному любопытства и азарта нового. Знания – не
последняя ценность человечества, утверждал Врангель, а лишь средство
пребывания. Есть ценности гораздо более высокие и истинно последние. За ними и
ушли люди в Рассеяние, потому что утеряны именно эти ценности.
Генералу не
только удалось продемонстрировать свою эрудицию, но и вызвать дискуссию,
горячую, острую, вовлекшую и пещерных и их оппонентов на поверхности.
Результатом этой дискуссии стал очередной раскол в рядах военно-научного
комплекса: кто-то укрепился в своих убеждениях и решимости сопротивления и даже
атаки, кто-то перешел на сторону Лиги Наций, кто-то сказал себе: «Я не согласен
с Врангелем и его сторонниками, правда на моей стороне, но эти люди не
заслуживают уничтожения и порабощения».
Тем временем шли интенсивные и небезуспешные
разработки сил нейтрализации. В этих разработках участвовали, по большей части,
выходцы из пещер, хорошо осведомленные и в самих атакующих средствах и в
системах управления ими. Удалось найти средства по дестабилизации локальных и
общих систем управления.
Небольшие группы и отряды, имеющие в
своем составе опытных спелеологов и ессеев, были направлены во все пещерные
районы мира, туда, где имеются комплексы и где их нет: в Кунгур и Новый Афон, в
Аппалачи и Сьерру Неваду, в Афганистан и Китай, на Памир и в Туркмению, в Юру и
на Декан, на Балканы и в Шварцвальд. Этим отрядам, практически не понесшим
никаких людских потерь, удалось нейтрализовать почти все атакующие установки.
Когда сообщение о нейтрализации было
опубликовано, в недрах пещер произошло несколько громких и скандальных
самоубийств.
На этом пещерная война закончилась,
и смертоносные средства были законсервированы навечно. Генерал Врангель
последним своим приказом распустил армию и подал Генеральному штабу Лиги Наций
прошение об отставке, которое было принято.
Многолетняя и смертельная опасность
миновала.
Региональная революция
Вскоре вслед за
тем распалась Лига Наций, а за ней стали разваливаться государства. Сначала
самые крупные и развитые: Россия, Китай, Индия, Италия, Франция, Германия,
Англия, Испания... дольше всех цеплялись за свой государственный строй
африканские эфемеры и европейские лилипуты. Но рухнули и они. Не могли не
рухнуть в вакууме внегосударственных пространств, зажатые крохотными деспотиями
или тараканьими монархиями.
Отречение от престола последнего
российского царя, Николая П, прошло тихо и незаметно. В сопровождении своих
родных, наиболее близких и тех, кому была невыносима жизнь без монарха, он
уединился в свою загородную резиденцию, завершая почти четырехсотлетнее
правление династии простым и естественным жестом.
Понадобилось почти двадцать лет,
чтобы память людская очистилась и просветлела: и забываемое прошлое тихо-тихо
стало переходить в мифы и мечты, что, между прочим, по сути своей – почти одно
и то же: миф – это представленная онтологически мораль, а мечта – морально
истолкованная онтология.
Рассеянное и притихшее человечество
начало медленно собираться вокруг новых костров. То тут, то там зажигались
крохотные огоньки проектов, объединявших людей. И эти малозаметные очажки и
точечки новой общности людей могли возникнуть только на одной идее и одной
почве – на ответственности каждой малой группы и отдельного человека за все
человечество.
Каждый такой крохотный субъект
человечества, посягнувший на то, чтобы представлять собой все человечество, как
бы говорил себе: и теперь все человечество, то есть я, пойдет вот этим путем –
и становился на этот путь и шел.
Из небытия и забвения вдруг стали
возвращаться Пошехонье и Судеты, Атлантида и Беловодье, Итиль и Синегорье,
Трансваль и Спарта. И каждое такое место, каждое новое объединение людей уже
имело свою мифологию, своего гения места и свой проект развития – и путь был
назначен и прочерчен, не кем-нибудь, а теми, кто и составлял собой региональный
субъект.
Но уже не было ни организаций и не
органов, ни власти и ни армий, ни вождей и подавлений, но только одна воля, а
еще желание людей жить вместе в этом месте. А для того – нужно обзаводиться
хозяйством вокруг общего дела.
И эти первые прарегионы стали
цепляться за оставшиеся и сохранившиеся храмы, за те горстки людей, что
держались в этих храмах, чтобы иметь духовные опоры и основания для новой жизни
и новых проектов.
Так в первые годы третьего
тысячелетия началась региональная революция.
Отец Евгений
оказался хорошим учителем. Миром ему построили дом, а школа пока была под
открытым небом. Зимой закончили и школу, в которой всегда кто-нибудь был:
поговорить, посоветоваться, получить сочувствие или наставление.
В поисках братьев
Когда Кирилл и
Матвей выросли, и им исполнилось 17 и 16 лет, они пришли к отцу:
- Мы хотим знать, откуда мы и где
наши корни?
- Я знаю наш род
всего за триста лет, а что было до того, не знает, наверно, никто. Род наш
пустил корни и в пензенских дубравах, и в Италии, и в Крыму, и в Москве, и в
Америке, и на Каме, и в Сибири – по всему свету. Так бывает со всеми или с
очень многими родами и кланами, чья история длится веками. Я полагаю, в мире
несколько десятков или сотен фамилий связано с нами, Ерховыми, родством,
дальним или близким. Но что вам в этом?
- Мы бы хотели найти эти корни.
- Лучше найдите своих братьев, тех,
кто вырос из тех же корней и из того же рода, что и вы, и кто вам брат, а не
далекий предок, с кем вы можете вести живую беседу и кого вы можете узнать и
полюбить взаимно. Их найти легче – тут речь идет о сотнях тысяч людей, да и
смысла в таком поиске больше.
- Это хорошее предложение, но зачем
нам искать своих братьев и что мы им скажем?
- Я думаю, у вас найдется, что им
сказать, но дело не в этом. Испокон веков люди отправлялись в дальние страны и
путешествия: в поисках счастья и наживы, золота и богатства, новых знаний или
просто испытывая себя и свои силы. Вы же отправитесь за другим. В поисках своих
братьев вы не только обретете их, вы познаете мир и жизнь во всей их простоте.
Это очень важно и было почти невозможно для всех прежних путешественников,
видевших иные страны и земли, как чужие, а не как свое отечество, иных людей,
как чужих, а не как братьев.
Вы родились здесь, в Стромынье – но
вы родились еще и здесь – на Земле. И я хочу, чтобы вы поняли и почувствовали
это сами, когда будете искать своих братьев.
И еще я хочу вам
сказать: не ищите братьев вне Земли. Не потому, что их нет, я думаю, они есть.
Но, пусть они сами вас найдут, если посчитают за нужное. Однажды люди уже
пытались это сделать и чуть не погибли.
С тем братья и покинули отца, мать и
родное Стромынье, болотистое, лесистое и заснеженное.
Они побывали в Италии и Палестине,
САША и Мормонии, Патагонии, посетили развалины прекрасного Тавра – и всюду
находили своих отдаленных и непохожих между собой братьев. Они были в гордом
Зурбагане и шумном Лиссе, Утопии и Лапутии, в Городе Солнца на придуманном
острове Цейлон, в Хоббитании, Республике Шкид, были они и в вымышленном городе
Петербурге, где исстрадались в семье Мармеладовых и видели, как рухнул в
раскаянии в грязь Сенной Родион. Были они и в Зазеркалье и в Стране Дураков,
где до сих пор кипит работа, а деревянные человечки, потомки Буратино, с ужасом
говорят друг другу: «Карабас-Барабас и ныне живее всех живых». Везде были дальние братья, которых они узнавали по
пониманию – «наш брат», неизъяснимому, но безошибочному пониманию.
Но и самые длинные путешествия
когда-нибудь кончаются.
Когда Кирилл и Матвей вернулись в
родное Стромынье, уже не юноши, но молодые люди, просветленные и обогащенные
братством и идеями, так как же надо жить, отца они уже не застали.
Голос Космического Субъекта
Евгений
задумался над сценой мысли из «Евтидема» Платона. Он писал комментарии к этому,
не самому популярному диалогу, и в этом месте остановился:
«Клиний согласился.
- Даже если бы существовало уменье
делать людей бессмертными, но мы не знали бы, как этим бессмертием
пользоваться, и от этого не было бы никакой пользы, – если только данный вопрос надо решать на основе того, в чем мы
ранее согласились.
Все это он подтвердил нам.
- Следовательно, прекрасный мой
мальчик, – продолжал я, мы нуждаемся в таком знании, в котором сочеталось бы
уменье что-то делать и уменье пользоваться сделанным.»
Евгений представил себе белую зимнюю
улицу Афин, белые кубики домов, белую пыль, вихрящуюся маленьким, как скорпион,
смерчем на каждом углу, внутренний дворик дома Сократа, пустой и неказистый,
засиженную каменную скамейку, шишковатого и клочковатого мыслителя, а перед ним
– сидящего на твердом холоде земли мальчика, ищущего подвохи в коротких
репликах и вопросах учителя, а потому напряженного, до затвердевшей мошонки, и
отвечающего как можно короче. А еще – третьего, отца мальчика, неусыпно
следящего и за сыном и за учителем: не продешевить бы и не переплатить бы, и
угадать бы, тот ли это учитель, что нужен его сыну – мало ли что говорят о Сократе
в городе. А еще – где-то присутствующего Платона, жадно ловящего слова Учителя,
понимающего, что здесь происходит на самом деле и восхищенно завороженного
смелостью мысли Сократа, врывающегося в царство идеи о Бессмертии и вырывающего
оттуда эти свои слова. А еще – Ксенофонта, и внимающего Учителю и ревниво
следящего за Платоном, с горестью отмечающего для себя, что этот
неженка-краснобай, кажется, все понимает не хуже его, Ксенофонта, хотя вовсе
ничем не заслужил такое понимание, никакими испытаниями, страданиями и
подвигами. А еще – остальных учеников и апостолов Сократа: кто-то потом отойдет
чуть в сторону и тем канет в неизвестность, кто-то предаст и продаст, кто-то
пойдет своей дорогой, зарастающей небытием за каждым шагом. Останутся совсем
немногие, да их и сейчас-то – малая горсть.
«А ведь в этом
месте Платон не совсем прав» -- подумал Евгений, -- «А, может, неправ
переводчик, скверно понявший Платона. Надо бы посмотреть в оригинале, на койнэ,
о чем эти слова Сократа». Ему, Евгению, показалось бессмысленным обсуждение
пользы и пользования бессмертием. Конечно, оно бесполезно по природе своей и по
отсутствию практики пользования между людьми. Ведь если мы никогда чем-нибудь
не пользовались, то откуда нам знать о полезности? И, стало быть, всякое, не
только бессмертие, но всякое, чем мы не пользовались – бесполезно. Но это
всякое должно быть представлено в своем чистом, нетронутом и непользованном
виде: мысль, например, как осколок идеи, уже побывала в пользовании, и потому
можно говорить о ее полезности или бесполезности. То же и жизнь, как осколок
бессмертия, данный человеку именно в пользование, может оказаться полезной или
бесполезной. То же и благо – осколок Добра, нашедший себе применение и
использование...
Тут Евгений услышал в себе новый и посторонний
голос.
- Великий Сдвиг свершился!
- Какой сдвиг? Кто ты?
- Космический Субъект. Я послан
сообщить тебе, что Великий Сдвиг свершился.
- Не понимаю тебя.
- Космос живет двумя процессами.
Один известен всем и тебе, конечно, также: Большой Взрыв, начал процесс
разлетания звезд и галактик, он закончится аннигиляцией, холодной смертью,
полной материализацией духовного содержания Вселенной. Второй, независимый от
него процесс – этический. В начале взрыва Добро и зло были равновесны. И, для
того, чтобы нарушить это равновесие, понадобились мы, Космические Субъекты. Но,
совершая Великий Сдвиг, мы сами умолкаем и замыкаемся в самих себе и уходим в
небытие в ожидании Последнего Зова.
- А люди?
- И вы – один из способов
существования Космических Субъектов. Мы делаем общее дело. Мы совершаем Великий
Сдвиг в сторону Добра. Неуклонно и предельно бескорыстно и бесполезно для себя.
Совершен очередной Великий Сдвиг – и Золотое Сечение получило поправку на одну
единицу в четырнадцатом знаке после запятой. Это – великий подвиг и радостная
победа. Подумай, сколько будет спасено Доброго к той точке, где, наконец,
сойдутся оба процесса.
- А когда это случится?
-
Этого не знает никто, и потому мы должны быть в напряжении усилий к
Великому Сдвигу постоянно и неизменно.
-
Это, вы полагаете, важно?
-
Соотношение Добра и зла влияет на все космические константы, постоянную
Планка и все остальные. Сдвиг в Золотом Сечении на одну единицу в четырнадцатом
знаке после запятой означает, что соответственно этому сдвигу увеличивается,
например, и скорость света. В мире стало светлее! А это значит, что мы выиграли
еще одну битву у смерти.
-
Кто – мы?
-
Космические субъекты. Такие, как я и как ты.
-
И я?
-
И ты. Мы отказываемся излучать из себя и от себя энергию и информацию и
любые другие потоки. Мы замыкаемся в себе и своей работе.
-
Какой работе?
-
Все наши усилия – на этот Сдвиг: так мы противостоим материальной смерти
Вселенной и погружению ее во мрак и зло.
- И люди участвуют в сдвиге?
- Участвуют. Но, – и ты знаешь это,
– им не дано знать, что есть Добро и зло, потому что грань между ними проходит
через человека. Нет или почти не существует абсолютное Добро или абсолютное
зло. Они всегда окрашивают друг друга. И то, что люди принимают за Добро, может
оказаться злом, и наоборот, а ведь
никто не хочет и не жаждет зла, все действуют в направлении Добра, как им
кажется. Все дело в силе заблуждений и ошибок, в том, насколько ложно
представляет себе человек Добро и зло.
Поэтому-то так неясен исход каждой жизни и наш общий конечный Исход, где
сойдутся Красное Смещение и Золотое Сечение – и прозвучит Последний Зов. И
каждый миг чреват для нас поражением и сулит победу любого размера: от
неразличимого, до всеобщего.
Важно, чтобы, участвуя в этой
работе, люди не знали о ней, о том, в чем они участвуют, чтоб не возникла у них
пагубная и опасная мысль о пользе Добра или вреде зла.
- Зачем же я узнал?
- На тебе,
тобою завершился этот, свершившийся, Великий Сдвиг, которых уже было много и
которых еще будет много. Твой вклад нанометричен, но это – последний вклад. Ты
это узнал и ты теперь должен знать, что необходимо совершить, чтобы Великий
Сдвиг продолжился с участием людей.
- Значит,
люди не погибнут?
- Тебе не
дано это знать. Но знай, если ты не сделаешь то, что теперь необходимо, Великий
Сдвиг, разумеется, будет продолжен, но, совершенно точно, что без твоих детей и
их братьев, без их детей и всех последующих поколений – и это может оказаться
гораздо более существенным, чем твой последний вклад, и – роковым. Прощай!
В путь!
Он забрался так высоко, как никогда
не забирался. Кругом, меж черных базальтовых скал, глыб и россыпей лежал снег,
особый горный снег, тяжелый и непорочно белый. Вершина была теперь совсем
близко, звала и манила своей близостью, как только умеет манить обнаженная и
уже почти совсем доступная. Он знал – если облака разойдутся – он увидит ее
совсем близко от себя, до неправдоподобия близко, потому что такие вершины
никогда не бывают доступными и достижимыми. Он вышел к каменной осыпи,
начинающейся от отвесного края вершины. Было холодно. Внизу по остриям
пирамидальных елей гулял ветер – отсюда были видны протуберанцы пурги. Но здесь
ветру было нечего делать.
Среди серебряных, жемчужных,
перламутровых и пепельных облаков, составлявших возвышенный горизонт всего
обозримого с вершины мира, в просторном
сумраке заснеженной пустоты обитаемость земли скорее была догадкой, чем
уверенностью и знанием.
Он лег в расщелину, образованную
двумя угольного цвета глыбами, и посмотрел в небо: меж мчащихся с немым воем
облаков просунулся клочок голубого неба и тут же исчез. «А ночью тут
вызвездит, и каждая звезда будет с
кулак» – подумал он и поманил к себе небольшой обломок. Тот плавно пролетел
небольшое расстояние и мягко лег в ногах, не придавив и не коснувшись их. Он поманил следующий. И так, пока камни
совсем не завалили его. Стало совсем темно. Он в последний раз подумал, длинно
и неспешно: «А вставать, когда позовут, будет совсем легко». Он знал, что
встанет, но не тем, что он есть сейчас, а иконическим мальчиком, бесплотным и
безгрешным, похожим на него, когда он был в детстве, и еще на того, кто родился
триста лет тому назад в семье горемычного разбойника, а еще на Того, Кто
родился и умер по чину Малхиседека, а еще на самого Малхиседека, прекрасного
мальчика с золотистыми локонами и звездой во лбу... На этом мысль кончилась, и тогда настал
бесконечный, бездонный покой от всего, что не существовало и не было.
И оборвется наш последний
крик...
Перебирая груду фотографий,
Теперь уже неясных,
полустертых,
Я вижу: вот студент, такой
типичный
Букварь, а это – кучерявый и
подвижный
Еврейский мальчик лет
тринадцати,
А вот – ушастая немытая
мордва
С прической наголо, а далее
–
Ребенок, весь в золоте до
плеч,
с улыбкой пониманья,
что жизнь, конечно, очень
коротка,
и в ней успеть бы всех
любить,
и быть любимым.
И оборвется мой последний
крик...