Наш журнал (для журнала «Семья и школа»)

Мы привыкли мыслить культуру в национальных или этнических масштабах, но повседневная, бытовая культура формируется не в музеях или при виде памятников, а в действительности повседневной жизнедеятельности, в масштабе семьи или другой, доступной для охвата сознанием социальной группе (церковной общине, школьном классе и т.п.). Эта культура настолько «въедается» в человека, что практически не осознается им и не рефлексируется: мы не задумываемся, почему именно так держим столовые инструменты, именно так передаем их друг другу, именно так режем хлеб и заправляем постель – в лучшем случае мы отвечаем: «нас так научила мама», «так принято в нашей семье» и даже не замечаем, что этим привычкам и традициям порой сотни лет.

И в этом – принципиальное отличие культурных навыков от культурных знаний: мы можем не знать или забыть «Шинель» Гоголя, но в нас табуировано обижать маленького человека, маленького котенка, маленькое растение.

Культура повседневности, домашняя и семейная культура подобна нашей коже: первая, настоящая кожа защищает нас от внешнего мира, «вторая кожа» – одежда, которая также защищает от внешнего мира, но является сменной. Ни под первую, ни под вторую мы никого, конечно, не допускаем. «Третья кожа» – жильё, еще одна защита, под которую мы избирательно допускаем других. Культура – «четвертая кожа», выполняющая также защитную функцию, в частности, от цивилизации, обладающей космополитическим, глобалистским, универсальным характером. Я намеренно употребляю слово «защита» – культура неагрессивна к окружающему и внутреннему миру, культура это то, как сказал о. Павел Флоренский, что останется от нас. Культуру можно рассматривать как предназначение нашего присутствия в этом мире.

Под «культурную кожу» мы также допускаем очень немногих и нам самим чужая культура чужда и недоступна, по большей части.

«Культурная кожа» дается образованием, но надо сразу оговориться, что вся система образования, включая общеобразовательную школу, есть введение не в культуру, а в цивилизацию, культура же в этой системе дается кусочно, обрывками и лоскутками, весьма поверхностно. Горестно сознавать и констатировать: современная школа является аутсайдером современного образования: параллельно, помимо и вопреки ей идет семейное образование, образование медиа-средствами (прежде всего, Интернет и телевидение), массовыми социо-культурными средствами (кино и печатная продукция), средовое образование (то, что называется уличным образованием). Школьное образование является аутсайдером не только по объему социо-культурной передачи, но и по ее приживаемости: школьные знания в жизни на 99, 83% не востребованы.

Более того, вся система образования, особенно система школьного образования существует по большей части для самих образователей: учителя ориентированы на самосохранение и контроль\приказы сверху, вся иерархия над учителями и школой также ориентирована на самосохранение и контроль\приказы, вплоть до министра, который находится во власти стоящих над ним и никак – не в подчинении и зависимости от детей и их родителей.

Культурное образование мы получаем в семье или в жилье. Как и всякое образование, это представляет собой сложный полипроцесс, включающий просвещение (передача знаний, ценностей, абстрактных понятий), воспитание (передача норм поведения и средств, правил коммуникации) и обучение (освоение трудовых и творческих навыков).

В нашей семье одним из таких образовательных средств является «Наш журнал», возникший еще в начале 50-х годов и существующий ныне в электронном виде и на бумажном носителе.

Инициатором «Нашего журнала» были наши родители: отец – офицер, получивший до войны филологическое образование, а после войны – военное радиотехническое, и мама – педагог начальной школы (позже она стала педагогом-дефектологом).

В журнале писали и родители, и мы, дети (пять человек) и дедушка с бабушкой, и другие близкие родственники, члены и участники нашей семьи. Сейчас в журнале печатаются вместе с нами уже наши внуки, вместе с нашими дедушками, составляющие когорту из пяти поколений, растянувшуюся в 120 лет. «Наш журнал» – один из важных культурных атрибутов нашей семьи и средств внутрисемейной самоидентификации.

Проекты, подобные «Нашему журналу», возникают и реализуются не целевым, а ценностным образом – можно даже утверждать, что вся семейная культура существует нецелевым, а ценностным образом. Каковы основные ценности «Нашего журнала»?

- проверка и развитие творческих, главным образом литературных, способностей детей и взрослых

- передача памяти о поколениях

- литературная и творческая традиция семьи

- формы выражения отношений

- самоидентификация

«Наш журнал» выходит и периодически и «по случаю»: чья-то круглая дата, чья-то, увы, смерть, чья-то свадьба. Он иллюстрирован – рисунками, фотографиями, орнаментами. Слоган «Нашего журнала»: «Всем, кто с нами и после нас». Есть у журнала и редакторы: раньше эту роль выполнял я, теперь мои младшие брат и сестра. У нас, конечно, есть система рубрик, но мы не очень придерживаемся строгой рубрикации в каждом номере. Вот эти рубрики:

Путешествия

Впечатления (о театрах, выставках, музеях)

Экспресс-информация

Гайд-парк (дискуссионный клуб)

Хроники

Воспоминания

Фотогалереи

Беллетристика

Поэзия

Документы (письма, записки)

Кулинарные и домашние хитрости

Персоналии

Детская комната

Шахматный клуб

Родословия

Любимые анекдоты

Беседка (приватные разговоры и откровенности)

Все материалы можно разделить на несколько тематических направлений: голоса умерших и ушедших (тексты, рисунки и т.п.), воспоминания, география семьи, биографии, творческие работы (стихи, рассказы, эссе).

Многие авторы настаивают на нераспространении журнала и их текстов за пределы семейного круга, иные безразличны к этому.

Чтобы не нарушать «прайвеси» других авторов и вместе с тем дать образцы материалов «Нашего журнала», в приложении к данной статье привожу два небольших собственных текста:

Розка и Васена (Наш журнал», №2, 2008)

Те зимы, зимы моего детства, были морозны и снежны – страна никак не могла оттаять от немого ужаса войны, да и Сталин был не только жив, но и казался бессмертным, и этот бесконечный гнет делал зимы особо суровыми.

Жили мы в военном городке одного из самых забитых и зачуханых областных центров страны, славившегося тем, что здесь спивались как-то уж очень быстро и безнадежно.

Окна нашей комнаты выходили на железную дорогу, что пробегала мимо гарнизонного забора, а до забора шел небольшой парк редко посаженных деревьев. Сквозь радужные узоры на окне от летящего по гулким от стужи рельсам паровоза была видна только черная труба и за ней – белый хвост пульсирующего пара. К Москве поезда мчались, из Москвы – подползали усталые: оставался всего километр до нашего вокзала.

Это сейчас бродячие собаки живут и в городе и за городом, а тогда они жались к жилью и городу, потому что в лесах и полях хозяйничали и разбойничали волки. Их было очень много. Правительство платило по сто рублей за каждого убитого волка, но держать, тем более использовать ружья было запрещено, за это оно давало пять лет.

Где грелись бедные бродячие собаки, никто не знал, потому что их отовсюду из тепла гнали, а стужа везде стояла страшенная, колючая. Может, догадывались под снег зарываться? Жрали же они все подряд, даже собственные промерзшие говны. От одного этого вида жратвы меня мутило и выворачивало, а они давились, рыгали, но все-таки глотали эту мерзлую гадость.

К нам прильнула Розка, худющая и долговязая сука с мученическим взглядом и в светло-рыжей демисезонной, явно не по погоде, шкуре.

Родители смотрели сквозь пальцы на то, что мы ее подкармливаем, но вообще-то нам особо нечем было ее порадовать и побаловать: работает только отец, а пять человек детей подчищали все так, что тарелки особо и мыть-то было не надо. Кости? Но ведь мясо мы ели далеко не каждый день. Тем не менее, что-то к концу дня у нас все-таки накапливалось для Розки, и кто-то из взрослых детей, тех, кто уже ходил в школу, выдавал собаке ее паек. Двое младших только наблюдали. Всем пятерым было строго-настрого запрещено гладить и вообще трогать собаку – да мы и сами знали по своим одноклассникам, что такое стригучий лишай и прочие собачьи радости.

Розка была пуглива и робка, как газель, и с таким же печальными и все понимающими глазами. Голод и холод делает человека и зверя мудрым и понимающим.

Однажды искристым солнечным утром, которое прямо из Пушкина: «Мороз и солнце! День чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный!», в нашем маленьком парке раздалась пальба. Мы было рванулись к нашим валенкам и пальто, но мама строго сказала: «Нельзя! Еще ненароком подстрелят вас» и разрешила выйти во двор лишь через час, после того, как стихли выстрелы.

У горки, где мы обычно катались на санках и без них, валялась наша Розка. Она уже совсем замерзла и закоченела, а мы глотали слезы и не могли кататься.

«Живодеры» – коротко объяснила мама. Она так произнесла это слово, что я на всю жизнь сохранил к этим людям ненависть и непонимание.

А Васена сначала была котом Васькой, шустрым и очень ласковым котенком серой масти. Васька жил у нас, зимой мы его не выпускали – собаки сожрут. А летом Васька лазал по деревьям и крышам сараев, мышковал. Дома мы его мыли в тазу, с мылом.

Потом он оказался Васеной.

Васена ушла из дому, а через несколько дней мы нашли ее за сараями со смешными комочками, с котятками.

Мы побежали домой сказать маме, что Васька стал Васеной и что у нее котята и можно их перенести домой?

Мама разрешила, но мы опоздали.

Мальчишки из нашего дома положили слепых котят у стены и забили их камнями. Те очень тоненько пищали, вертели слепыми головами и дрожали тоненькими мышиными хвостиками. Мы подоспели, когда еще жив был последний, но он уже был весь раскалечен.

Потом я дрался с каждым из тех, кто участвовал в побиении, один на один. И победил всех, даже тех, кто был сильнее меня – так я был зол.

Живодеры-кошкодеры поймали Васену и всех других кошек, когда я был в школе. Это случилось первого сентября. Я носился меж домов в надежде, что вырву у них нашу Васену.

Но они уже уехали.

Отцу («Наш журнал» 1 апреля 2009, номер, посвященный 90-летию нашего отца)

Трудно быть самым младшим –

Жить жизнью всех, не своей,

Мир непонятно раскрашен

Флагами всех кораблей

Трудно быть ранним взрослым,

Полным надежд, но отцом,

В буднях, сырых и промозглых,

Жить театральным чтецом.

Трудно связисту на фронте:

Ты не стрелок, только цель.

Танки идут к горизонту,

Рвет по сугробам шрапнель.

Трудно – работа, больницы,

Творчества редкий пунктир,

Строгие, важные лица,

Непозабытый мундир.

Трудно. Теперь это трудно

Тем, кто пришел за тобой,

Память как суд – неподсудна.

Легок лишь вечный покой.