По румочку!

Таких больше не делают, а те, что были, уже давно кончились.

Был у меня дядя: коренастый – не то слово, плечистый, волосатый и ужасно предприимчивый – ему, наверно, поэтому господь не дал образования и определил на работу в электрики, а то б он: либо мильонами ворочал, либо, скорее всего, лес валил.

Энергичен он был до неистовства, особенно в застольи и, как только превысит положенную его весу и росту норму, становится как танк, сметающий на своем пути все робкие преграды жены и еще более робкий голос разума:

- по румочку!

И, конечно, мог переплясать и перетанцевать любого и каждую, при этом старался выбирать себе партнершу, как минимум, на две головы выше себя и отпускал жертву только в полном изнеможении.

Потом, конечно, ночь и еще несколько дней – в охах и болях, но это – потом.

Жил он Арбате, сначала в Калошином переулке, а потом, когда их клоповник снесли, переехал со своей компактной семьей, подальше от центра, в самый конец Арбата, в дом, где тогда был кинотеатр «Новости дня», если не на последний, то на предпоследний этаж (не помню, был ли в доме лифт и работал ли он), в просторную коммуналку.

Шли шальные 70-е, время во всем неустойчивое, в сплошных подвижках: то евреи куда-то заспешат, то других из страны выгоняют.

Он пригласил меня к себе «для одного очень важного разговора» – я был его старшим, а, следовательно, любимым племянником, или одним из любимых.

После небольшого чаепития и осмотра комнаты («это от мебели она кажется маленькой, и абажур очень большой, а на самом деле здесь почти двадцать метров!») мы перешли к одному очень важному разговору:

- если бы ты знал, какие у нас замечательные соседи! Правда, в третьей от нас комнате направо старушка уже который месяц не встает, помрет, наверно, скоро, но зато все остальные – очень хорошие люди, почти все почти интеллигенты, вон, слышь?, на рояли уроки дает, это Эвелина Моисеевна, это далеко от нас, последняя дверь налево, как раз напротив туалета. Кстати, ты туда не хочешь? Если надо, возьми с собой лампочку, у нас каждый свою вкручивает.

- вы это к чему, дядя Даня?

- ну, не хочешь и не хочешь: все-таки две больших чашки чаю выпил. У меня к тебе предложение: у тебя ведь трехкомнатная кооперативная?

- да, на третьем этаже в панельной девятиэтажке

- а где?

- у метро «Беляево», в трех шагах.

- ого, как далеко! Туалет, надеюсь, раздельный?

- так ведь трехкомнатная – конечно.

- а балкон есть?

- и балкон и лоджия.

- надо же! А кухня большая? У нас большая – 12 метров, почти

- у нас поменьше, десять с половиной

- м-да, небольшая, а какие полы?

- был линолиум, но я его содрал, положил паркет, краснодарский дуб, крупная плитка.

- молодец, правильно! У нас тоже полы деревянные, опять скоро красит надо, а мастики нет нигде, дефицит.

- у нас лаком покрыто.

- так понятно – паркет. Я вот, что хочу тебе предложить: давай меняться.

Я насторожился: неужели у дяди Дани есть подпольное жилье?

- что на что?

- как что на что? вот эту арбатскую комнату на твою, где, говоришь?

- в Беляево.

- а это еще Москва?

- еще Москва, до кольцевой еще четыре километра.

- вот разросся город! А сколько у тебя метров?

- жилой – 54, а общей – под восемьдесят.

- не густо… ты знаешь, я бы тысячи две…

- дядя Даня, она уже полностью мною выкуплена и стоит больше десяти тысяч…

- это хорошо, тогда и тысячи хватит, если нет сразу, я могу и подождать, например, полгода.

Я покосился на него: нет, не пьян, вполне трезв и выглядит хорошо.

- дядя Даня, деньги в квартире, конечно, мои, н квартира оформлена на мою жену, я должен с ней посоветоваться.

- конечно, конечно, я ведь тебя не тороплю, да и с переездом надо бы подождать, пока погода не установится.

Минут через пять я ушел: в подъезде тоже очень воняло мочой, но все-таки не так сильно.

Я постарался как можно дольше не встречаться с дядей на всяких семейных сборищах, симулируя то болезни, то командировки, а потом неожиданно узнал: дядя умер.

И мне стало очень стыдно.