Сиювечное
Поэзия отличается от прозы не
только своей музыкальностью (кстати, современная поэзия, как и современная
музыка, становятся все более какофоническими,
диссонансными, режуще-рваными – я это с трудом выношу и еле понимаю, поэтому
хотел бы не касаться современной темы, не быть актуальным).
В
поэзии, по крайней мере, русской поэзии, есть то, что нашли когда-то
импрессионисты – умение останавливать мгновение и превращать его в вечность:
отсветы заката на воде, расходящийся или сгущающийся туман, мокрые бульвары
Парижа, синхронная курчавость облаков, кипарисов и подсолнухов, неподвижное
марево горы, ирисы и кувшинки над поверхностью задумчивой воды – незастывающие мгновения бытия. Импрессионизм есть не только и
не столько живопись субъективированного взгляда на мир, не только не столько
живопись чувств, импрессионизм – удержание мгновения в вечности, это живопись сиювечного.
Русская поэзия импрессионистична
– и до появления импрессионизма и, конечно, после. Состояние,
в котором находятся французские художники-импрессионисты и русские поэты и
которое они передают своим созерцателям: зрителям и слушателям, названо циз-трансом психологом А.И. Сосландом:
незапредельным отлетом в трансцедентальное,
а контролируемым со стороны разума и рациональности инобытием, рефлексивно
позволяющим удерживать не только состояние транса, но и понимать, за счет каких
средств этот циз-транс (то тут-то там транс) возникает
и держится.
В поэзии таких средств,
употребляемых как сознательно, так и интуитивно, достаточно много. Обсудим лишь
несколько. Но прежде: все это квазилитературоведение
все равно не дает разгадки волшебства поэзии, русской поэзии. И это и есть циз-транс: вот рационально воспринимаемые средства – а вот
гипнотическое колдовство стиха.
Порядок слов
В
современном русском языке артиклей нет (а ведь когда-то были!), поэтому идея
определенности-неопределенности может выражаться разными способами, например, квазиартиклями «некий», «некоторый» или «один» («некий
человек занял у одного приятеля некоторую сумму денег» – в
неопределенной форме и то же самое в определенной: господин А. занял у своего
приятеля, г-на Б. двести рублей).
Но есть и другая, специфическая
для нашего языка форма выражения неопределенности – порядок слов:
В пустыне чахлой и
скупой,
На почве, зноем
раскаленной,
Анчар, как грозный
часовой,
Стоит один во всей
вселенной…
(А. Пушкин «Анчар»)
Это ведь не der/the анчар, а ein/a анчар, вообще анчар, настолько ein/a анчар, что «стоит один во всей вселенной» и больше в этой вселенной –
ни анчаров, ни каких-либо других деревьев, то есть даже вселенная – eine/a вселенная…
Или так:
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье…
(А. Пушкин)
И все, что дальше – не только о
декабристах, но и о тех, кого ссылали в Рудный Алтай, кого гнали эшелонами и
этапами в сталинские времена в Норильск и на Вайгач, на Магадан и в Воркуту, в Чегдомын и Нерчинск, и о Ходорковском. А в ответ:
Струн вещих пламенные
звуки
До слуха нашего дошли
(А. Одоевский)
А вот вселенское одноразовое и
оно же многоразовое, для одного и для каждого, но только не для всех:
Выхожу один я на дорогу…
(М. Лермонтов)
Это
ведь совсем не то же самое, что «я выхожу на дорогу», тут неопределенность,
абстрактность «я» умножается и тем, что «один я», и тем, что «я» как подлежащее
стоит после глагола.
Порядок слов может придавать
неопределенность (а, следовательно, придавать мгновенному
и актуальному статус вечного) не только существительным или, как у Лермонтова,
местоимениям (что в других европейских языках просто невозможно), но даже
глаголам (что уж совсем из рук вон для других языков):
Я земной шар чуть не весь
обошел
(В. Маяковский «Хорошо»)
Глагол «обойти» здесь поставлен с
неопределенным артиклем, чтобы подчеркнуть, что не пешком, а разными способами
передвигался по земле Маяковский, что совершенно неважно, как он передвигался,
потому что «я обошел чуть не весь земной шар» уж точно говорит о пешем
путешествии.
И уж совершенно невозможный
порядок слов у И. Бродского:
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый,
милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица,
говоря
откровенно, не вспомнить
уже, не ваш, но…
(И. Бродский»Ниоткуда, с любовью»)
Это бред – бред любви и тоски,
еле-еле передаваемый словами, а больше мычащий больною, с ума сошедшей душою. И
совершенно в духе сложной аритмии музыки С. Губайдуллиной или Д. Финко.
Я взял первое попавшееся
стихотворение латвийскоо поэта Яниса
Райниса:
Хотите знать, каков я? Что со мною?
Я сердце обнажаю перед всеми –
Ваш слух стихами мучаю давно я,
Вам так знаком, как будто бы в родстве мы.
Черты? Портрет предложат по дешевке...
Фигура, облик? Стройный, бледнощекий,
Седой, голубоглазый, гибкий, ловкий,
С фигурой тонкой, сильной и высокой,
– Кто ж ты? – Пристал! Услышишь, будет время
И здесь в третьей и четвертой строках подлежащее, выраженное личным
местоимением – на последнем месте, с неопределенным артиклем, но тут возникают
сомнения: то ли это влияние русского языка, а сам прием не свойственен
латышскому языку? То ли это дело рук переводчика?...
Безличное неопределенное
В
русском языке выражение безличного неопределенного возможно двояко: если это
действия людей, то во множественном числе («зорю бьют»), если это – природные
стихии, то в среднем роде единственного числа (стемнело, вечерело, прояснилось)
как в прошлом совершенном, так и настоящем (а, следовательно, несовершенном) –
темнеет, вечереет, проясняется.
В любом
– и в том и в другом – случаях безличность становится поэтической живописью: в
одушевленном варианте портретной, в неодушевленном – пейзажной. В
неодушевленном прошедшего времени – сотворенного мира, в одушевленном –
творимого. Онтологичность и картинность
русской поэзии – не только в изобилии существительных и прилагательных, но еще
и в этих глагольных формах безличного, вечного и предвечного:
Смеркается. Казнен. С
Голгофы отвалив…
(В. Набоков «Мать»)
Казнь – свершившийся факт,
наступление сумерек все продолжается – мы катимся в уготованную нам ночь,
казненные, казнимые и ждущие исполнения казни.
Вот опять окно,
Где опять не спят.
Может – пьют вино,
Может – так сидят.
(М. Цветаева)
Зарисовка мельком и мелком – навсегда.
А теперь – пейзажная зарисовка:
Рассвело, щебечут птицы
под окном моей темницы
(А. Одоевский «Утро»)
Это кому-то и что-то рассвело, а
узник узнает о новом дне только от птиц.
И ведь это все – не просто
живопись, это живопись переживаний, транса, импрессионизм, сиювечное.
Наратив сущего
Согласно Гегелю («Наука логики»)
сущее, существенное, существование выделяется из потока (=болота) бытия
рефлексией и стоящим за человеком строем, кортежем его понятий. И эта
рефлексия, столь близкая настоящему настоящему
или, что то же самое, созерцанию
Августина Блаженного (он еще выделяет настоящее прошлое – память и настоящее
будущее – ожидание), есть сиювечная работа, есть циз-транс, контролируемый разумом транс, но не бытовой и
поверхностный, а глубинный и возвышенный, надглубинный
и надвозвышенный:
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый
путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня
внемлет богу,
И звезда с звездою говорит
(М. Лермонтов)
Поэт не
только никогда не был в Иудейской пустыне или пустыне Негев,
он вообще никогда ни в какой пустыне не был, но на склоне своей коротенькой
жизни он прозрел суть многого – и суть пустыни, и суть одиночества, и суть
общения Бога с Богом и человека в Богом, и гамлетовскую тоску смерти («но не
тем холодным сном могилы»).
Наратив сущего – это прямой порядок
слов, это – простое и ясное до очевидности повествование невидимого, но зримого
мира: так вот он каков! Наратив сущего
нарочито прост, без всяких там метафор и оксюморонов – для убедительности: это
ложь рядится, истина же предстает голой и обнаженной. Наратив сущего –
мировоззрение, а не видение мира или смотрение на него. И чем неочевидней и чудесней открывающееся,
тем проще грамматика, тем более текст становится похожим на инвентаризацию.
Бездействие
Онтологичность русского языка позволяет
нам обходиться без глаголов не только в обыденной жизни, но и при входе в транс
и сиювечное, ведь ничего не происходит и мир
неизменен, как в Золотом веке, когда, согласно Платону («Кратил»),
неизменность мира позволяла богам говорить ясно, а ведемонам
правильно понимать говоримое богами.
Русская поэзия – немного из Золотого века: она умеет останавливать
время:
Ночь, луна, фонарь,
аптека
(А. Блок)
или
Кинематограф. Три
скамейки.
Сантиментальная горячка.
Аристократка и богачка
В сетях соперницы-злодейки
(О. Мандельштам
«Кинематограф»)
или
Эх, дороги,
Пыль да туман,
Холода, тревоги,
Да степной бурьян
(Л. Ошанин)
Метонимия
Метонимия пришла к нам, как и ко
всем европейцам, от греков. Наша бытовая устная речь очень метонимична, гораздо
метонимичней европейской. В
быту это экономично («пару пива!» гораздо выразительней, понятней и экономней,
чем «принесите пару кружек пива, пожалуйста!»), в поэзии метонимия придает
стиху смысловые провалы и бездны, заполняемые трансом и сиювечным.
Наш час настал. Собаки и
калеки
одни не спят. Ночь летняя
легка.
Автомобиль проехавший
навеки
последнего увез
ростовщика.
(В. Набоков «Люби лишь
то, что редкостно и мнимо…»)
Четыре строчки – четыре
предложения. Каждая из фраз содержательно закончена. Но между ними… – нет, это
не бессвязные четыре фразы, это – высший пилотаж метонимии. Наверно, между
каждым предложением перед поэтом проходила целая поэма, драма, роман, которые
он напишет потом или уже написал, а пока – ничего,
провал для каждого. Между каждой из фраз – многострочные и многостраничные
смыслы, которые дорисовывать нам. И это дорисовывание,
додумывание и порождает необходимый
поэту циз-транс. Метонимия – азбука
Морзе: это сказано (точка), это – несказанно и недосказано (тире). И
недосказанное – мнимо, потому что каждый досказывает свое и про себя, не
публикуя. Как поступает и сам В. Набоков.
И в заключение, не хвастовства ради, а только в качестве под рукой
лежащего примера, включающего все названные выше техники творения сиювечного, написанное со скоростью одного стакана:
Совиньон в грозу
темно и страшно
и с неба хляби
сижу в домашнем
грозой расслаблен
а в небе пляшут
под гром стихии
здесь вам не наши
пишу стихи и
в стакане мокром
моя отрада
мы не просохнем
с такой отравой
мир существует
без доказательств
неоспоримо
за счет ругательств
пусть эта туча
пройдет – накатим
любовный случай
пройдет – тем паче
блестит в стакане
слеза Аллаха
нас не заманит
судьба монаха
и пусть последний
над нами грянет –
перекрестимся
как будто в Кане
на свадьбе пары
из Галилеи
заполним тару
вино лелея
что сам Спаситель
своей рукою
чудес не тратя
смешал с водою
К чему бы все это? – я убежден:
поэзия, даже трагическая поэзия – от гедонизма, от искреннего и естественного
желания людей жить красиво и полно, красиво и полно наслаждаться и страдать,
говоря шершаво – ловить кайф от жизни во всех ее
проявлениях.