Память как основание регионального сознания

Мы докажем себе и миру, что можно жить без развития

Миссия города Кармел, Калифорния

В нашем бурно меняющемся и быстро развивающемся мире должно быть дано право на отказ от изменений и развития, хотя бы малыми местами и городами, которые вызывают у нас умиление и восторг именно тем, что не развиваются и не изменяются в своей красоте.

Этим малым крупицам посвящена данная работа.

Парадокс «персонажи-декорации»

Мы оказались в парадоксальной и уникальной ситуации: мы – первое поколение людей, которым реально понадобилась память.

До сих пор люди на протяжении своей жизни ощущали себя в неизменной или непринципиально меняющейся социальной, культурной, ландшафтной, информационной, лингвистической, технической и мировоззренческой среде. Если изменения и происходили, то только в одной из этих сред: остальное оставалось неизменным: и пусть разрушен Храм и распят носитель нового учения: мир оставался неподвижен и вечен, как бессмертные оливы.

На памяти нашего поколения массовое мировоззрение поменялось сначала на атеистическое, а затем – вновь на религиозное, примат государственных интересов – на примат прав человека, мы родились в городах и деревнях, которые уже давно не существуют и исчезли на наших глазах, мы жили, покупая иглы для примусов в керосиновых лавках, мы стояли в очередях за колбасой, жильем и телефоном, мы помним, как громили абстракционистов и формалистов, мы собирали грибы там, где теперь покупаем их маринованными. Мы сами даже биологически поменялись.

Удивительным образом мы сталкиваемся с людьми других формаций, взглядов, культуры, с теми, с кем мы прожили эту жизнь практически одновременно и бок о бок.

Жизнь все более становится похожей на театр: все те же персонажи действуют в быстро меняющихся декорациях, которые эти персонажи не всегда узнают и все менее понимают. Персонажи, по сути сохраняя только свои имена, повторяют нашептываемые им во все уши СМИ-суфлерами тексты, чаще всего нелепые и несуразные.

Возможно, так теперь будет всегда, до конца дней, но наша генерация – первая, а потому не имеющая исторического опыта проживания в меняющемся мире.

Некогда сотворенный мир вдруг оказался творимым – и мы его сотворцы, мир меняется нами, и мы изменяемся вместе с ним.

Структуры сознания, сознание и совесть, память и понимание

Из всех интеллектуальных способностей сознание первично. Собственно, оно свойственно всему живому, а потому примитивно, примитивней, например, понимания и мышления, этих интеллехий, присущих только человеку.

В. Лефевр редуцирует в своих теоретических построениях структуру сознания до совести [3]. В русском языке синонимия сознания (со-знания) и совести (со-вести) не так фонетически заметна, как в английском языке (соответственно consciousness и conscience), но она достаточно очевидна: «знание» и «весть» с префиксом «со» означают совместное владение и использование некоей осмысленной и достаточно упорядоченной информации.

Признавая этическую функцию сознания (прежде всего, различение Добра и зла), следует также выделить особый конструктив сознания, а именно память. Память обладает кумулятивным свойством и, главное, может быть отчуждена и перенесена на другие, не ментальные носители, которые мы называем памятниками, памятными местами и которые напоминают нам о смыслах, заключенных в них. Память есть культура (материальная и духовная), смыслы которой сохраняются в сознании.

Память обладает одним удивительным свойством: вспоминаемое, прежде, чем всплыть в памяти, непременно должно утонуть, исчезнуть, оказаться заслоненным – мы не можем помнить непрерывно. И нам нужны маркеры, метки, «спасатели» утонувшего. Этими спасателями и напоминателями являются некоторые внешние поводы, чаще всего, памятники и памятные места.

Вещный мир вещает нам и напоминает о сути (=истинности) бытия, если мы понимаем эти вести. Понимание, следовательно, та интеллектуальная способность, которая связывает нас с нашей же культурой. Следуя теории «герменевтического круга» Ф. Шляйермахера [5], мы понимаем в меру освоения нами культуры, мы культурны в меру своего понимания.

Можно утверждать: границы региона – границы понимания нами вестей культурных, ландшафтных и культурно-ландшафтных памятников территории.

Для любого оккупанта памятники захваченных им территорий немы: азербайджанцы интенсивно разбивают каменные хачкары – им чужда и невнятна духовная культура армян. Мы также помним совсем недавние времена, когда в нашей стране сначала уничтожались культовые сооружения и памятники царской эпохи, а потом культовые сооружения и памятники советской эпохи.

И, чтобы задать ретроспективу, напомним, что один из египетских фараонов, будучи гексосом, чужаком, приказал перебить в Луксоре имена всех предыдущих фараонов и заменить своим именем, чтобы доказать свое прямое и непосредственное происхождение от бога солнца Ра.

Для американцев до недавнего времени Америка и памятники индейской культуры были немы. Лишь в самое последнее время началось восстановление погребенных под мусором цивилизации смыслов и памятников индейцев – весьма фрагментарно и поверхностно. Земля, недра и небеса Америки до сих потрясают нас, азиатов и европейцев своей немотной пустотой. Образно говоря, «Забриски пойнт» мы знаем только по фильму Антониони и вовсе не понимаем культурного и сакрального значения этого природного памятника индейцев пустыни Мохаве.

Границы региона, говоря иначе, задаются гением и совестью места [1].

Проектирование как работа с будущим

Проектирование может быть представлено дважды: онтологически и в логике некоторой последовательности операций\технологии.

Онтологически проектирование представляет собой три вмещающих себя обвода: в центре находится проектирующая деятельность, в среднем обводе – деятельность по реализации проекта (например, строительство), во внешнем обводе – проектируемая деятельность, оестествляемая, а потому достаточно независимая в своем дальнейшем существовании и распространении от проектной и реализационной деятельностей.

Эта искусственная конструкция прямо противоположна жизнедеятельностным. Так, например, матрешки-родословия амазонок вмещают порождаемое в порождающее несколькими генерациями – и это представляется вполне естественным.

Логически, операционально время в проектировании и во всех других искусственно-технических работах с будущим (планирование, программирование, прогнозирование и т.п.) движется в направлении, противоположном его естественному течению.

В жизни мы движемся к прошлому, следуя за своими родителями и предками, учителями и образцами, которые выступают для нас светочами на нашем пути. Мы уходим в прошлое, а за нами – наше будущее, наши дети, внуки, ученики, все те, для кого мы – светочи и образцы (нам самим даваемый нами свет не очень нужен). Мы плохо знаем свое будущее, которое видим мельком, оглядкой, а потому и плохо понимаем его.

В проектировании выделяется совершенное и несовершенное прошлое, несовершенное настоящее (в котором, собственно и осуществляется проектирование), совершенное и несовершенное будущее.

Проектирование начинается с идеирования, формирования некоторых онтологических представлений, имеющих статус совершенных и новых (если мы имеем дело с креативным проектированием), но, к несчастью, погруженных в несовершенное настоящее.

Далее следует анализ прошлого, его исследования и изыскания в нем для выделения в несовершенном прошлом совершенных форм, которые и вступают в сравнение с онтологией проектируемого и которые одновременно являются источником норм.

На основании анализа ситуации и исследований прошлого формируются цели и средства проекта (нормы, прототипы, проблемы или задачи, функции и т.п., в совершенное будущее забрасываются проектные разработки, которые, по мере их реализации и существования оестествляются, становятся все более несовершенными, что толкает нас на новое проектирование.

В этой логике проектирования и строится дальнейшее изложение материала.

Память и региональное проектирование. Перфекциональная функция памяти

В настоящее время общество, по крайней мере, его интеллигентная, думающая часть, приходит к пониманию, что управление и проектирование как одна из основных функций управления имеют весьма ограниченную сферу применения: неуправлямы и непроектируемы города, регионы и страны, жизнь и судьба, культура и духовная сфера, человек и общество (но можно управлять и проектировать социальные организованности, особенно социально-экономические: производственные, потребительские и т.п.). Из зоны управления и проектирования выпадают огромные, а, главное, наиболее существенные стороны и сферы человеческого существования.

Мы стоим на пороге новых отношений к этим сущностям и к новым типам работы с будущим, которым еще нет названий, но которые просматриваются в чертах и особенностях форсайтов и дорожных карт. Наше интеллектуальное воздействие на самих себя и на наш мир приобретает более тотальный характер, чем управление и проектирование. Образно говоря, мы все более вписываемся в мир, строемый по сильному антропному принципу: Вселенная устроена так и таким образом, что человек присутствует в ней с необходимостью. И это всё – при полном понимании и осознании нашего дерзкого невежества по поводу мироустройства вообще.

Так называемые региональные проекты касаются, следовательно, лишь очень немногих сторон региональной жизни.

Память при региональном проектировании играет роль не только «тормозов» и табу, запрещений.

Память удивительным образом перемалывает из «навоза истории» перфектные формы, которые и закладываются в онтологические основания проектов, должны закладываться.

Кроме того, в ходе предпроектных исследований изысканий вскрываются погребенные и нереализованные проекты – не для реанимации, а для того, чтобы понять, почему они не были реализованы или оказались погребенными: память помогает выявить не только некоторые нормы, но и уже совершенные ошибки – чтобы не совершать их вновь.

Память в функции нормирования

Одним из оснований проектирования являются нормы. Априорно принятые нормы, как правило, эфемерны и жизненно нестойки. Апостериорно принимаемые нормы, нормы, вытекающие из рефлексии исторического опыта, обеспечивают, как минимум, воспроизводственную устойчивость.

Разумеется, креативное проектирование, проектирование по прожекту или воображению, поневоле сопряжено с нарушением тех или иных норм и правил – но, чтобы нарушать нормы, их необходимо знать, невежественное преступление норм – преступление.

И здесь необходимо сказать несколько слов о понятии нормы.

Норма – это отчаянная попытка перфектизации прошлого в неизменном имперфекте настоящего во имя прекрасного будущего. Прошлое, как и будущее, имеет совершенный и несовершенный вид, в отличие от настоящего, только несовершенного.

В ретроспективной рефлексии, рефлексии прошлого мы производим особую идеализацию – нормирование.

Согласно Ж. Кангильому, латинское слово norma этимологически представляет собой перпендикуляр, «кратчайшую» точку зрения относительно объекта. Нормально то, что мы видим прямо перед собой, а не периферическим зрением. Поиск этой нормали, «нормального зрения» порождает эффект обратной перспективы, используемый, в частности, в иконографии. Икона, следовательно, – самое «нормальное» видение мира, точнее, его духовных сущностей, а не ситуативных явленностей. Условно, но все-таки достаточно достоверно можно считать нормирование «иконизацией» сути вещей и мира.

Нормирование как «прямосмотрение» близко по смыслу к эпохэ Э. Гуссерля, фундаментальному понятию метафизики и феноменологии.

Фиксируя нормы, мы намечаем таким образом не траекторию проектируемого объекта, а тот путь, который должен быть пройден им, действуй он правильно, по норме.

И этот непройденный, но отмеченный путь, унесенный в будущее, является траекторией нормативного проектирования, не очень творческого, но зато канонического, безошибочного, свободного от ошибок, по крайней мере, их повторения. Нормы поступают в арсенал средств работы с будущим или пребывают неопределенно долгое время втуне и погребенном состоянии. Они, продукты культуры, в известной степени нетленны и могут быть востребованы в любое время.

Привычная у нас практика заказывания разного рода «дизайнерам» и «имиджмейкерам» фирменного стиля и фирменной культуры так же нелепа, как средневековая покупка индульгенций и мест на кладбище рядом со святым: деньги, конечно, тратятся, но совершенно напрасно.

Память как тормоз преобразований и изменений

Что-то отдергивает нашу руку от уничтожения прошлого, даже если оно было ужасно и трагично. Это безотчетно, как и совесть. И только в беспамятстве, как в безумии, мы способны крушить и уничтожать свое собственное прошлое.

Я хожу по родному своему Измайлову (никогда не ощущал себя полноценным москвичом, но совершенно точно и определенно – измайловский) и с огромным трудом нахожу крупицы и осколки совсем недалекого – чуть более полувека – прошлого. Уверен, что в Париже, Лондоне, Брюсселе, Венеции, Праге такими крупинками и осколками, осторожно и бережно вписанными в сложившиеся старинные ансамбли, являются поновления. А тут: вон детские ясли, куда еще до войны отводили мою старшую сестру – окна двухэтажного дома заколочены; вон – Балканы, казармы для ветеранов Балканских войн, работавших на Измайловской мануфактуре, которая еще существует – как здание, теперь хулиганские коммуналки превращены в офисы; вот – четырехэтажный дом для дипломатов с «Гастрономом» на первом этаже – теперь ни «Гастронома», ни дипломатов.

Это – явленные дребезги.

Гораздо важнее невидимые:

- стоит огромный, этажей в сорок и брошенный неизвестно на какой срок недострой – на этом месте стояла моя школа, первая полная школа в Измайлове, начинавшая как мужская, я вижу ее во всех деталях сквозь напряженный железобетон и монолитные конструкции…

- на месте Измайловского рынка забор и только начатая, но уже брошенная стройка; в моем детстве здесь была тюрьма для пленных немцев, застроивших своими «дворцами» пол-Измайлова, напротив рынка было трамвайное кольцо и пожарная часть, поэтому это была не 3-я Парковая, а Пожарный проезд…

- а на углу 3-ей Парковой и Первомайской, там, где теперь «Сантехника», стояла огромная одноэтажная пивная: от рыбной чешуи и папиросных окурков на полу был слой по детскую щиколотку; здесь собирались калеки войны, безногие и безрукие – они страшно матерились и постоянно дрались – в 50-м году их всех собрали и вывезли на вымирание в спецлагеря…

Пока я жив, я все это помню, пока я все это помню, я жив.

И я лезу в глубины времени, вплоть до 13 века, чтобы затормозить уничтожение существовавшего мира.

Сохранять надо не только и не столько застройку и планировку: Париж впечатан в код любого культурного человека на Земле, как Иерусалим и Храм впечатаны в духовно-генетический код любого, включая агностиков и атеистов. Сохранять надо память, прежде всего, память совести.

Вот цитата из работы Б.Б. Родомана [4,стр.87]: «Появилась «теория», что география и экология – это науки-тормоза, призванные сдерживать индустриальную экспансию. Без тормозов ведь далеко не уедешь, не правда ли? Однако и в этой роли географические науки не используются. Теперь экономикогеограф Ю.Г. Липец говорит: «Польза от географии в том, что она меньше других наук навредила»».

Подобно истории, география играет консервирующее влияние на новации и развитие – и лучше, если она будет это делать сознательно, а не по своей беспомощности.

Формы памяти

Память сохраняется в самых разнообразных формах, как ментальных, так и вполне материализованных. Сюда можно причислить поэзию, музыку, мифы, легенды, картины, путеводители и путевые дневники и очерки, руины, научные исследования, нереализованные проекты и другие памятники и места как тексты.

Примером таких текстов могут служить, например, знаменитый путеводитель по Крыму, написанный одесситом Москвичом и ежегодно переиздававшийся как до революции, так и после нее – на протяжении почти тридцати лет! Подобным выдающимся памятником-текстом является дореволюционный путеводитель по Поволжью.

Собачья площадка, уничтоженная беспощадной рукой главного архитектора Москвы, недоброй памяти Посохина, и погребенная под Новым Арбатом, жива в стихах и песнях, делах людей великих и малозаметных: многое из этого собрано в единый текст, скромный памятник этому удивительному уголку города [2],

Памятником может стать даже старая булыжная мостовая по набережной реки Полисти: ее отстояли от асфальтирования патриоты города Старая Руса – по ней любил гулять Ф.М. Достоевский.

В горах Сьерра-Невады в Калифорнии бережно сохраняются города-призраки Золотой лихорадки (самый известный – Бади; один из этих городков, Кампос де Анхелес, до сих пор проводит мировые чемпионаты по прыжкам лягушек в длину, в память о рассказе Мрака Твена, в центре, «даунтауне» городка сохранился публичный дом размером ровно в одну, довольно узенькую койку – ничто не может так комплексно описать ситуацию Золотой лихарадки и одновременно прагматичность американцев, как это утлое ложе секс-бизнеса) и Серебряной лихорадки (Калико на Пятнадцатой дороге, соединяющей два кратера зла – Лос Анжелес и Лас Вегас)

Руины Шлиссельбургской крепости – безусловно исторический прошлого царской России, памятник Второй мировой войны: ведь это мы вынудили немцев превратить крепость в руины, становив в ней артиллерийские орудия, обстреливавшие немецкие позиции в городе Шлиссельбурге. И все новейшие попытки реконструкции и восстановления этих руин также кощунственны, как и советские артиллерийские орудия в крепостном храме.

Трусливое уничтожение руин – антиисторическая, антикультурная, антирегиональная деятельность. В детстве я помню груду белого камня, оставшегося от храма Иосафа-Царевича Индийского (Будды) на Измайловском острове. Эти скромные останки были подло уничтожены, и теперь я, показывая Остров друзьям и гостям, назло тем, кто уничтожил последние камни, встаю на место, где был этот храм и подробно рассказываю о нем – пусть он живет хотя бы в моих словах и памяти услышавших о нем.

Иллюстрацией многообразия форм памяти может служить Армения, для которой символами непреходящей памяти являются зримый, но не досягаемый Арарат и копье, которым римский воин ускорил конец земного пути Спасителя.

Израиль и, в более общем виде, Святая Земля – огромный, безусловно, самый большой в мире памятник. И надо низко поклониться израильским историкам и археологам, что они бережно удерживают нашу память к Храму и Масаде, Кумранским пещерам на берегу Мертвого моря и Поклонной горе в Капернауме на берегу Генисаретского озера, Поклониться первохристианам и царице Елене, византийцам и крестоносцам, католикам, православным, протестантам, иудеям и мусульманам, удерживающим Святую Землю от разрушений и посягательств на нее варваров и времени.

Два типа освоения (development и mastering)

Развитие – лишь частный случай более общего процесса изменений, а именно – освоения, волны которого время от времени накатываются на наши берега.

Тезис «мир меняется нами, и мы изменяемся вместе с ним» означает, что развитие – двуонтологический процесс. С одной стороны, это преобразование окружающего нас мира (захваченное нашими преобразовательными усилиями пространство, собственно, и есть регион). Мы преобразуем свой мир до неузнаваемости: Монтерей на старинных испанских гравюрах в сегодняшнем городе неузнаваем даже рельефно. А кто из ингерманландцев конца 17-го века узнает родные болота в нынешнем Санкт-Петербурге? Мы меняем онтологию мира – и это онтологическое преобразование будем называть освоение как development.

Но с другой стороны «мир меняется нами, и мы изменяемся вместе с ним», – и это значит, что любое освоение несет в себе не только цель, но и миссию освоения как mastering, как освоение нами новых средств, как придание новой логики нашему же существованию. В ходе освоения не только были освоены новые природные ресурсы, но и сформировалось новое, сибирское мироощущение, появились сибиряки как особая ментальность.

И именно mastering взыскует к памяти: «И помни весь путь, которым вел тебя Господь» (Второзаконие, 8.2)

Использованная литература

1. А. Левинтов – Гений места, совесть места, проклятые места. УМК «Регионалистика и урбанистика», М., АНХ, 2007.

2. А. Левинтов – Собачья площадка. www.redshift.com/~alevintov, сентябрь 2003.

3. В. Лефевр – Алгебра совести. М., Когито-центр, 2003, 426 с.

4. Б. Родоман – География. Районирование. Картоиды. Смоленск, Ойкумена, 2007, 368 с.

5.Ф. Шлейермахер – Герменевтика. СПб, Европейский дом, 2004