Наследство

Анна Марковна нашла Павла, когда совершала тур на волжском теплоходе, а именно в Кинешме. Она гуляла по набережной, с которой в Волгу бросилась «луч света в темном царстве», который она уже пятнадцать лет преподавала в лучшей английской спецшколе Минска, а Павел на своей поливальной машине беззлобно пошутил над ней, слегка облив водой – день был жарок, и шутка оказалась освежающей.

Павел был высок, белокур, в былинной бороде, необычайно красив и хорош собой.

- девушка, телефончик оставьте, – к ней так не обращались уже лет десять, а телефончик вообще никто никогда не просил: Анна Марковна была катастрофически некрасива и потому повзрослела еще до молодости. Сухая, как доска, безгрудая, в колючих плечах, одна сплошная кость, она к тому же страдала заметным косоглазием. Ни косметикой, ни очками она подчеркнуто не скрывала дефекты своего лица – своеобразная защита от ненужных поползновений.

Анна Марковна достала из сумочки свою визитку, напечатанную специально для этой поездки, а вдруг подвернется интересное предложение или даже постоянная работа в России; визитка была отпечатана на двух языках на золотой бумаге и выглядела намного шикарней содержания.

Первого сентября, через два месяца после Кинешмы и уж совсем забыв о поливальной машины, она получила от Павла поздравительную открытку в конверте с обратным адресом: за сорок лет жизни в своей текстильно-хлопчато-бумажной Кинешме он впервые встретил интеллигентную женщину, не ответившую на его шутку матом и к тому же с визитной карточкой – его это потрясло.

Ответила. Завязалась переписка. На Новый год он приехал к ней в ее однушку: с платками яковлевского льнокомбината, палехской шкатулкой и пучком красных гвоздик. Павел был не влюблен – восхищен. Его потрясло количество книг и полная разруха сантехники. К весне поженились, и он переехал в Минск.

Подобно дамам высшего света, о которых она рассказывала своим привилегированным оболтусам, и которые (дамы) гордились шикарностью своих выездов, она выезжала со своим Павлом на проспект Ленина, чтобы часами ловить спиной взгляды зависти и недоумения.

Она пробовала ходить с ним и в театр, но вскоре бросила это занятие: в буфете он пил пиво, не умел подавать пальто и засыпал с видом на сцену почти мгновенно.

В Минске он бесхлопотно устроился в грузовое такси, на любимый «ГАЗон» и зарабатывал, в общем, даже больше Анны Марковны, даже раза в два больше, но он так и оставался Павлом, а она – Анной Марковной, даже по ночам в тесной для двоих полутораспальной кровати.

«Можно взять в жены девушку из деревни, но нельзя выбить из девушки деревню» – эта старая истина оказалась неумолимой и в отношении Павла. Он не мог и не желал менять образ жизни и ход мыслей, но зато совершенно безболезненно осваивался в новой для себя среде: к разговорам не о своей, а чужой, иностранной жизни, к стоянию в очередях за туалетной бумагой вместо обыкновенной газеты.

Если честно, то Анна Марковна обладала одним свойством, придававшем ей необыкновенную энергию – недовольством своим положением. Движимая этим недовольством, она так ни разу и не поменяв после ин-яза работу и уже пятнадцать лет проработав на одном месте, превратила в манию рассылку своих резюме – по всему свету.

Примерно на каждое сотое свое предложение она получала вежливые ответы: «Благодарим за то, что Вы обратились к нам… к сожалению, в настоящее время… мы будем иметь вас в виду, как только…» .

Вода точит не только камни, но и горы – она получила приглашение на интервью аж из США, из какого-то колледжа под Чикаго. Тогда Америка имела свое консульство в Белорусской ССР. По приглашению колледжа она получила в консульстве визу и уехала – как выяснилось навсегда.

Через три месяца Павел получил из Иллинойса распоряжение продать квартиру и документ на получение визы по воссоединению семьи. Тогда денег от продажи квартиры, книг и барахла хватило на авиабилет в одну сторону. Заморачиваться с валютой он не стал – очереди на обмен стояли трехночные. Павел улетел в Чикаго с одним чемоданом и пятьюстами рублями за три недели до того, как перестали существовать СССР, БССР, РСФСР и многое-многое другое. Всё, с чем он приехал, пришлось тут же расстаться и просто выбросить на помойку.

Сразу после Нового года Павел поступил в местный колледж на курсы английского для начинающих. От школьного английского у него не осталось ничего, даже смутно ничего. Сидя среди шустрых китайчат и смазливых мексиканочек, он чувствовал себя полным олухом, за семестр продвинулся на дистанцию, различимую только им самим, но вполне освоился в соседнем универсаме для бедных Grossery Outlet, научился отвечать на have a nice day кассирш вполне адекватное «ю ту» и даже «абевегедей» – так его кинешемскому уху слышалось стандартное пожелание.

Скучать ему было совершенно не по чему.

На права он сдал довольно легко. По утрам он отвозил Анну Марковну на работу (пятнадцать минут ходу пешком), покупал в магазине то, что жена писала ему на шопинг листе, а потом просто лежал на диване или готовил обед, он же ужин. К системе дисконтов он привык сразу и покупал только то, что было обозначено красным флажком. Больше всего его радовало pay one buy two, когда ему объяснили, что это такое. По вечерам он предъявлял чеки – не для проверки, а для хвастовства суммой сэкономленного за день.

Кто-то из редких в их городке русских посоветовал ему устроиться в пиццерию развозчиком.

Его приняли, но через неделю выгнали: он уезжал, набрав больше всех других развозчиков заказов, но потом часа два-три пытался найти адрес первого заказчика, возвращался злой и недоуменный. Менеджер терпеливо объяснял ему, что, если он не нашел нужный адрес в течение двадцати минут, надо возвращаться и никогда не брать более одного заказа. Но он не понимал, что ему говорят, и что от него требуется. Когда он вернулся с тремя невыполненными заказами уже после закрытия ресторана, около полуночи, когда менеджер заканчивал подсчет дневной выручки, ему было велено впредь не приходить.

Но без работы он изнывал и не мог дальше жить.

И он устроился в местный муниципальный аэропорт мыть туалеты.

Это не советские туалеты – тут все чисто, чище, чем на кухне самого шикарного советского ресторана, и не воняет, и никто пьяный не валяется. Единственное, что как на родине – английский не обязателен.

А платят очень даже хорошо – по 11 долларов в час. И очень приличные социальные бонусы, не то, что в колледже. Так что, если все посчитать, то неизвестно, где больше на круг выходит. Если, конечно, болеть. Но Павел не имел такой привычки. На работе был на хорошем счету за исполнительность, аккуратность, покладистость, безынициативность и полное невмешательство ни во что. Единственное, что ему запретили самым категорическим образом, самостоятельно чинить сантехнику. В снимаемой ими квартире это также было запрещено.

У них в конце концов все устаканилось и притерлось. И они уже стали примеряться купить свой домик и даже присматривались к одному – в зеленой зоне, в полной тиши и очень мало соседей.

Но однажды Анна Марковна, вернувшись с какого-то воркшопа на недалеком курорте, вся взъерошенная, торжественная и решительная, сказала за ужином строго и внушительно:

- я устала тянуть тебя за собой, ты – не мужик, а кухарка, и ты мне больше неинтересен.

Это было неожиданностью. Но от него ничто не зависело, а о том, как он будет жить один, он по привычке не подумал.

Они разъехались тихо и развелись тихо, она тут же вышла замуж за своего воркшопского, и больше Павел ее никогда не видел, потому что переехал в студию совсем близко к аэропорту и ходил на работу пешком, а питался там же – почти бесплатно. Довольно долго он тяжело переживал уход Анны Марковны, искал причины только в себе, зная, что она – женщина умная и всегда знает, что делать. Потом притерся, а боль перемололась и затупилась. Он купил сильно подержанную «Форд-Фестиву», довел ее до ума и ездил на ней еще лет десять, пока старенькая малолитражка не развалилась на окончательные молекулы. Так в его жизни появилась «Тойота-Камри» с автомобильной помойки. Всего за две сотни.

Когда у него были выходные, он все равно приходил в аэропорт: смотрел непонятное ему американское ТВ, пил пепси, потому что в аэропорту пить пиво запрещалось, или наблюдал за редкими здесь полетами. Вечером здесь часто показывали необычные закаты. Это было единственное до конца понятное зрелище.

Американок он откровенно боялся, из-за непредсказуемости последствий общения с ними – кто-то сказал ему, что за это общение можно запросто загреметь в тюрьму, а китаянки и мексиканки казались ему сплошь несовершеннолетними и очень маленькими.

Он прожил в Америке, в каком-то городишке штата Иллинойс, больше двадцати лет, а потом неожиданно помер, ничем не болея и ни на что не жалуясь.

Когда его квартиру, со свидетелями, вскрыли, то почти никаких вещей не обнаружили, но вся квартирка была завалена непочатыми рулонами туалетной бумаги.