Niño или техническая теория
искренности
Этот текст возник как рефлексия диалога Платона
«Теэтет» и прежде всего основного тезиса Сократа: знания припоминаются из
предыдущей жизни до рождения.
Летом 1985 года я делал доклад на внутреннем
методологическом семинаре на квартире Светы Поливановой именно на эту тему. Вот
теперь и живу уже четверть века с этой теорией.
У разных народов и в разных
культурах душа человеческая рисуется в воображении и верованиях людей то
заключенной в сердце, то растворенной в крови, то язычком пламени, горящего
где-то в потаенном месте плоти, то в виде крошечной копии человека, фигурки,
которую он несет перед собой на скорбном пути из жизни. Так, например,
изображали душу древние египтяне и греки, индейцы Месамерики и многие другие
народы.
В «Бхагаватгите» говорится о
трехлетнем младенце, о нем же – в «Апокалипсисе»: «и родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все
народы жезлом железным; и восхищено было дитя ее к Богу и престолу Его. А жена
убежала в пустыню, где приготовлено было для нее место от Бога, чтобы питали ее
там тысячу двести шестьдесят дней» (Апок. 12.5-6), то есть три с половиной
года. Согласно талмудическому рассказу Малхиседек, племянник Ноя, родился
трехлетним, был отмечен звездами на теле и вскоре после рождения вознесен на
небо.
В Евангелии от Матфея Иисус
говорит: «Смотрите, не презирайте ни
одного из малых сих; ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят лице
Отца Моего Небесного» (Мтф. 18.10), «Иисус
же говорит им: да! разве вы никогда не читали: из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу?»
(Мтф.21.16), а у Марка говорится: «Приносили
к Нему детей, чтобы Он прикоснулся к ним; ученики же не допускали приносящих.
Увидев то, Иисус вознегодовал и сказал им: пустите детей приходить ко Мне и не
препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Небесное. Истинно говорю вам: кто
не примет Царствия Божия, как дитя, тот
не войдет в него» (Мк. 10.13-16).
Дети несут в себе страшную тайну
о нас самих.
Лев Толстой в своих дневниках
признается, что в очень раннем возрасте, по сути в младенчестве осознал себя и
отделил себя от мира. Это происходит, по-видимому, оттого, что именно в этом
возрасте мы расстаемся с незнанием зла. Как пишет Платон в диалоге «Теэтет»
(176b), «Среди богов зло не укоренилось, а смертную природу и этот мир посещает
оно по необходимости. Потому-то и следует пытаться как можно скорее убежать
отсюда туда. Бегство – это посильное уподобление богу». Не так давно я
написал то, что думал очень давно, всю свою жизнь: «Детям свойственно мифологизировать и верить в мифы, потому что у них
некоторое время, примерно до сорока месяцев, еще теплится неясная память о том,
откуда они пришли в эту жизнь, у них еще хранится странное дежавю об
иносуществовании в другом, летающем мире. И это знание – тайное, секретное и
очень-очень важное. Я был в том возрасте втайне убежден: и я и все люди
рождаются бессмертными. Но своими плохими делами они сами себе сокращают свое
бессмертие и никакими добрыми делами этого не исправить (добрые дела делаются,
потому что их приятно делать). И первое совершенное и осознанное мною злое дело
– я все еще помню этот эпизод из своей ранней жизни! – породило горестную и
печальную мысль: «Вот, теперь и я когда-нибудь умру»».
Эта наша душа, наша суть несет в
себе или, точнее, сохраняет этическую связь с иным миром и иной жизнью, с
Богом, и потому называется нами со-вестью или, что почти одно и то же,
со-знанием, знанием, как и Бог, Добра. Но что мы делаем с этим несчастным
трехлетним ребенком, с нашей совестью? – мы загоняем ее и всячески обижаем, не
прислушиваемся к ее слабому голосу. Оно, затурканное нами дитя, в постоянном
страхе: что еще злого мы сотворим и совершим, и так и покидает нас с последним
вздохом, измученное и исстрадавшееся, потому что, действуя в этом мире, мы
неизбежно заставляем его страдать и сострадать нашей действующей плоти.
Мы все умрем и все предстанем в
конце вселенского пути. И, хотя время это еще не пришло и никому неизвестно, но
случится это в Иосафатовой долине, у восточной городской стены Иерусалима. Мы
предстанем на Последний Суд не в своей телесности (а, если и бренными
останками, то – разве они значимы?), а иконически, тем самым ребенком, что был
когда-то нами, еще безгрешными и не познавшими зла, а затем ставшим нашей душой
и нашей совестью. Этому ребенку предстоять свидетелем наших бесчинств и
страстей перед Судией.
Потому я хочу быть мирополным,
как младенец, живущий во мне, как и в каждом из нас, быть искренним, предельно искренним, искренним
на грани откровенности – ведь мне придется быть откровенным на том, и далеком и
таком близком суде, а ни опыта, ни навыка быть искренними и откровенными у нас
нет и не будет, если будем продолжать лукавить в самом важном и главном. Быть искренним
– конечно, очень важно в общении с другими людьми, но еще важнее – пощадить
свою душу, просящую у меня же пощады, и более ни у кого, ибо более не у кого. Быть
искренним – значит пропускать через себя голос совести, голос души, маленького
ребенка по имени niño[1].
Фотография 1947 года, мне три года