Роль спонтанных воспоминаний (к радиопередаче «Говоря говори»)

Я хотел бы говорить только о собственных, субъективных переживаниях и личном опыте, никак не претендуя на обобщения – этим пусть занимаются психологи и психотерапевты, я же всего лишь бытописатель.

Прежде всего, в каких сферах чувств возникают эти спонтанные воспоминания.

Для самым надежным проводником в мир спонтанных воспоминаний является обоняние: запах свежескошенного сена, горящей, точнее – загорающейся бересты, сырого свежеиспеченного черного хлеба, горящей осенней листвы бросают в сладость неожиданных и сладких воспоминаний. Я бы отнес сюда и запах распаренного березового веника, но для этого надо слишком долго не ходить в баню.

Наверно, это происходит потому, что запахи невоспроизводимы сознательно. А еще это может быть связано с тем, что кто-то, например, Дарвин, произошел от обезьяны, а я – от собаки…

Вторым по силе несомненно является вкус: однажды на международной выставке Интердринк в Хаммеровском центре (это было в середине 90-х) я, пробуя у стойки разные сорта «Камю», в одном из них вдруг, неожиданно возник вкус трехзвездочного армянского 50-х годов. Сразу вспомнилось первая бурная и восхитительная встреча с этим напитком, другие редкие свидания – теперь такой коньяк в Армении уже не делают.

Третьим является слух: музыка обладает магическим свойством пробуждать воспоминания о давно-давно пережитом, с необыкновенной точностью воспроизводя погребенные чувства и обстоятельства.

А вот слово и зрительные картины таким свойством почти не обладают: наверно, они слишком конкретны и актуальны для меня.

После этого вступления мне хотелось бы выделить не одну – пять ролей спонтанных воспоминаний в моей жизни (у кого-то их больше или меньше и они вообще другие – моя задача лишь начать размышления собеседников и радиослушателей, не более того).

Первая: спонтанные воспоминания – толчки творчества. Что может быть спонтанней молнии? А ведь именно от Зевса и Мнемозины, богини памяти, рождены были музы. Однажды в Америке, а я прожил в этой стране почти 9 лет, я совершенно неожиданно увидел в одном парке крапиву. До того я расспрашивал знакомых мне американцев об этом растении, но они только недоумевали. Я уже, было, решил, в Калифорнии она не водится, и надо же – целые заросли! И тут же стало рождаться:

Когда поля освободятся от снегов

и ветры шалые с пустых небес повеют,

я тихо за город, из зарослей домов

уйду и вдруг, на время, подобрею.

Когда еще – ни птиц, ни соловьев,

и только лед сошел в холодных струях,

я оторвусь от суеты и снов,

по перелескам солнечным кочуя.

Нарву крапивы, колкой и мохнатой,

она земною горечью полна,

и щи сварю, как матушка когда-то:

картошка, соль, крапива и вода.

Пусть детство ленинградское вернется,

рахит, цинга, бесплатный рыбий жир;

и боль в висках так трепетно сожмется,

и просветлеет под слезою мир.

И я в слезах тоски по мертвым милым

забудусь и запутаюсь, как в сеть;

и за оградою расчищенной могилы

крапива памяти все будет зеленеть.

Второе: прорыв из эмоций в сантименты. Благодаря Фрейду мы знаем, что есть сознание и подсознание. Но точно также в сфере чувств есть экспликативные эмоции, выплескиваемые вовне, и потаенные импликативные сантименты. Наверно, входов в интимный мир переживаний много, но один из них несомненен – спонтанные воспоминания. И надо быть бесконечно благодарным за наводнения, погружающие нас в сантименты и выбивающие из нас слезу или поток слез, умиление.

Третье: глотки свободы. Пользуясь понятием Мартина Хайдеггера, мы все в поставе, в суете обязанностей и расписаний, Еще больше мы суетимся по поводу будущего, что уж совсем неправильно и не по-христиански. И вдруг, неожиданно, «средь шумного бала, случайно» к нам приходит воспоминание – и мы – свободны! Мы входим в забытый мир как в храм, благоговейно и никуда не опаздывая. Мы вырываемся из постава, из яростной злобы дня и предаемся плавному течению воспоминаний…

Четвертое: укоры совести. В ночи и средь бела дня нас вдруг обдаст жаром горючих воспоминаний о свершенном нами зле – мы знаем, что ничего уже не исправить и не поправить – тем горячее наше раскаяние, тем глубже осознание своей греховности, тем больше шансов признать свое несовершенство. Укоры совести – немногое, за что мы можем цепляться, как за спасение, но именно они приходят чаще спонтанно, чем сознательно, по крайней мере, у меня, маловера.

Пятое: онтологический синтез. Основное средство мышления – различения. Различительные способности определяют наши мыслительные возможности. Но аналитика, по моему убеждению, вторична относительно синтеза. И когда говорят, что Библия начинается с различений, то просто пользуются плохим переводом. В первоисточнике «Бытие» действительно начинается с фразы «В начале времен сотворил Бог небо и землю», но Евангелие от Иоанна правильнее было бы перевести «В сути начала – Слово». И нас меньше всего интересует хронология мироздания и подлинно волнует суть творения, его синтетический смысл, его онтология.

Только благодаря спонтанным воспоминаниям, приходящим поперек или вспять нашему логическому, нашему аналитическому пути по жизни, формируется и поддерживается целостное и внутренне непротиворечивое представление о мире, хотя и сотканное редкими и небрежными стежками спонтанных воспоминаний.