Новая экономика

В отличие от английского, где economy – и хозяйство и экономика (в большинстве европейских языков то же самое), в русском хозяйство – то, чем обрастает человек (о. Сергий Булгаков даже утверждал, что хозяйство – средство достижения бессмертия человеком), хозяин (тюркские корни) – старик, учитель, а экономика – система отношений между хозяйствующими субъектами.

Данная статья будет касаться именно этих отношений, их истории – в самом кратком виде, а также размышлениям о новой экономике, которая начинает или начнет устанавливаться.

Но прежде – одно утверждение, кажущееся несомненным: все типы экономик, от самого первого и до ныне существующего, присутствуют и не исчезают, а вплетаются в общий ковер отношений, порой весьма причудливо и – в каждой национальной экономике – неповторимо. Мы не всегда замечаем, что в одних ситуациях ведем себя вполне в духе неолита, в других вступаем в рыночные отношения, в-третьих – … и так далее.

Это означает: в чистом виде, соответствующем некоторой теоретической схеме, по-видимому, был только самый первый и, естественно, весьма примитивный тип экономики, мы же живем в некотором экономическом коллаже, но в этом букете можно выделить некоторую доминанту.

Примитивная корпоративная экономика

Первобытный род представлял собой, с хозяйственной точки зрения, единую и замкнутую корпорацию, в которой господствовали кооперативные связи и отношения: мужчины занимались охотой (внутри охоты также была специализация и разделение функций), женщины – собирательством, воспитанием и приготовлением пищи. Экономикой здесь практически не было.

Не было ее почти и вовне: роды жили изолированно и самодостаточно, занимая определенную территорию и имея собственную пищевую нишу. Внешние связи ограничивались в основном войнами за самок – по сути это было единственное найденное средство от вымирания и деградации инцеста.

Обмен был редкостью и почти всегда – натуральный. Одни исследователи находили истоки от недостатка тех или иных ресурсов, другие – в их избытке. Очевидно, в истории было и то и другое, дошедшее и дожившее и до наших дней. Важно, что и эти, внешнеэкономические, отношения носили корпоративный характер: обмен шел на корпоративном уровне и, если одной сторон этот обмен казался неэквивалентным и несправедливым, отношения просто прекращались.

Понятно, что основным продуктом обмена был сам человек, тот самый ресурс, который всегда под рукой и всегда либо в избытке либо в недостатке. Отсюда понятно и причина, почему проституция является древнейшей профессией: женщиной торговали как детородной машиной.

Уже в этой экономике появились деньги – ракушки каури, разбросанные по всем побережьям и пляжам Мирового океана. От тогдашних денег требовалось немного: быть красивыми (это и по Сю пору сохранилось), долговечными, одинаковыми и ненужными в хозяйстве, разве, что в качестве украшений.

Символическая экономика

Геракл своими подвигами совершил основополагающие преобразования в жизни и образе жизни античного мира:

- установив новый, олимпийский четырехлетний календарь, он сделал сельскохозяйственный год важным, но не единственным и доминирующим: отныне люди получили возможность планировать свое будущее и свои ресурсы на более длительный срок

- разгромив племянников Авгия и взяв в себе в наложницы его единственную дочь Эпикасту («Последнюю в роду»), он сделал родовую принадлежность менее существенной, чем личность

- установив игры, он ввел новую и всеобщую жизнепрактику

- став созвездием, он, а вслед за ним и другие герои, ставшие бессмертными, заставили людей смотреть на небо и устремлять свои надежды к небу, а не к земле.

Все это привело к символизации жизни.

«Символ» по-гречески означает «половина»: символом продукта стали называть его цену. Продукт, получивший цену, превратился в товар. Символизации и оцениванию подверглось все: человек, его труд и результаты труда, земля и ее изделия, своя и чужая. Деньги приобрели символическое свойство всеобщего эквивалента.

При этом греки поняли очень важное: цена товара зависит не только от его свойств, но и внешних обстоятельств. Первым это заметил Фалес, по Диогену Лаэртскому, который в предвидении большого урожая оливок, скупил по всей округе маслодавильни и смог установить монопольные цены на оливковое масло.

Поняв это, греки ввели жесточайший контроль за ценами, особенно на хлеб и вино как основных продуктов питания: изменения внешних обстоятельств и влекомые за ними изменения цен они компенсировали, доплачивая за импорт зерна и из городской казны либо создавая общегородские запасы зерна и вина.

Формула Протагора «мера всех вещей – человек, существующих, что они существуют, а несуществующих, что они не существуют» стала философским обоснованием экономики: отношения между людьми начинают регулироваться через меру, выраженную в абсолютном эквиваленте, деньгами. Цена есть мера не только объема или веса товара, но и необходимости в нем, обстоятельств и условий торговли. Так сформировалась новая сфера человеческой жизни, достаточно независимая от хозяйственной – экономическая.

Символическая экономика просуществовала до 17-го века, но ее пик пришелся на 13-14 века, окончание крестовых походов, на разгар символизации всей жизни, согласно, Й. Хейзинге, и расцвет романтизма (Петрарка, Данте, Бокаччио).

Рыночная экономика

Во времена Цезаря германцы (что, кстати, на латыни означает «братья» и свидетельствует о том, в глазах римлян они были лесными братьями, то есть разбойниками) переходили от номадного образа жизни к оседлому: их номадный цикл заключался в двухлетнем скитании и возвращении на место стоянки для одного года, отдаваемого земледелию. Чтобы через два года найти свой лагерь, номады оставляли по его периметру кучки дерьма (вполне волчий обычай) и, найдя их по возвращении, разбивали лагерь на том же самом месте. Эти метки на земле так и назывались маркой.

Позже, с появлением феодалов, то есть владельцев земли, крестьяне платили за занимаемый и эксплуатируемый ими участок «марку» – натуральный продукт или изделие. Чаще всего в качестве марки использовался хлеб. Существовала примета: пышность хлеба зависит от пышности зада крестьянки, его выпекающего. В ритуал господского разрешения на брак вошел шлепок невесты по заду опытной рукой синьора. Из этого ритуала вышел обычай первой брачной ночи: дело не в романтике дефлорации, а в прагматике будущего оброка.

По мере роста производства крестьяне стали выносить на рынок (слово, связанное с другим латинским словом, ring, кольцо или круг, то есть центральная, рыночная круглая площадь любого селения; впрочем, у скандинавских народов это место имело прямоугольную форму, «торг», отчего и пошли наши слова «торг», «торговля» и т.д.), с церковью (вот еще один круг, circle) и общественным колодцем, источником, фонтаном в центре) свои «марки»: хлеб, мясо, молоко, яйца и другие натуральные продукты.

Место натурального обмена «марками» как излишками хозяйства стало называться «маркетом», что вполне синонимично «рынку».

Когда в крестьянский и городской оборот вошли деньги (а это произошло в ходе и результате крестовых походов: рыцарям для этих походов понадобилось обменять свою недвижимость на движимость, то есть, прежде всего, деньги), монеты стали называться марками, поскольку они символизировали собой натуральные марки и были, согласно К. Марксу, универсальным эквивалентом продуктов обмена.

Эпоха географических открытий сильно обезлюдила Европу. Наиболее предприимчивые бросились буквально врассыпную из нищей Европы в страны, казавшиеся и мнившиеся сказочно богатыми. Кроме того, на Европу нахлынули моры и эпидемии чумы, холеры и других напастей. Бесконечные и кровопролитные войны, неурожаи (в 16 веке из-за «малого оледенения» 84 года из ста лет оказались недородными и голодными, согласно Ф. Броделю, в это время каннибализм и торговля человечиной были обычной практикой) свели население Европы до минимума: от былой численности осталось не более трети.

Вот тогда-то и сложился рыночный механизм экономики. Точнее – сложился потребительский рынок. Квалифицированный и производительный труд впервые в истории человечества стал самым дефицитным товаром. Если всю предыдущую историю труд был презренным занятием рабов и черни, то, начиная с этого исторического момента, труд стал спасительным. Благодаря М. Лютеру industria, аскеза трудолюбия превратилась в главную мирскую добродетель. А сам труженик и трудящийся впервые ощутил и почувствовал свое человеческое достоинство, познал цену себе и приобрел образ жизни.

Схема рынка чрезвычайно проста:

_______________________ марка производителя, формируемая множеством социально значимых и независимых друг от друга производителей

_________________ марка покупателя, формируемая стандартами качества и образом жизни потребителей

пространство ценообразования

__________________ марка продавца, равная издержкам производства плюс норма торговой прибыли

_________________ марка потребителя, формируемая множеством социально-значимых и независимых друг от друга потребителей

Реально на рынке встречаются не производитель, марка которого необычайно высока, и потребитель, марка которого также непомерно низка. Чудо рыночного механизма заключается в том, что марка продавца (последняя цена, на которую он согласен опустить марку производителя) ниже марки покупателя (последняя цена, выше которой он платить не будет). Зазор между этими двумя марками и есть пространство ценообразования, в котором любая цена взаимовыгодна и продавцу и покупателю. Марка покупателя, говоря теоретически, всегда выше марки продавца по той причине, что образ жизни – и так устроено человеческое сознание – выше самой жизни.

Мы говорим о потребительском рынке и диктате на рынке потребителя в том смысле, что марка потребителя и покупателя действительно существует, осознанна и оправданна.

.

Принудительная экономика

Первый опыт принудительной экономики был проведен ессеями кумранских: никакой частной и даже личной собственности, никаких денег, никакой торговли, вся еда – одна лепешка в день. Правда, к величайшей чести ессеев следует сказать, что их сверхаскетичный коммунизм не имел никаких экономических подоплек и смыслов: все их устремления, все их существование было посвящено духовной работе над собой и священными текстами.

Реализация экономического учения Маркса в нашей стране практически сразу столкнулась с необходимостью противоречить этому учению: Маркс возмущался положением ирландских рабочих, вынужденных со своими детьми в одной комнате – мы сделали это нормой жизни; Маркс требовал, чтобы средства производства принадлежали производящему – мы отняли у крестьян практически все средства, кроме самых примитивных и ручных, а трактора, комбайны, сеялки, веялки, бороны и пр. оказалось в ведении государственных машинно-тракторных станций (МТС); Маркс выступал против эксплуатации и присвоении работодателем прибавочной стоимости, составлявшей до 20% стоимости произведенного продукта – мы оставляли трудящемуся 5-10% произведенного им да еще норовили припахать его на субботниках и воскресниках на бесплатный труд, крестьяне же вообще работали за мифические палочки под названием трудодни; Маркс утверждал примат производства – мы превратили производство в самоцель и стали производить почти исключительно средства производства, средства потребления – как с полу намели и по объему и по качеству.

Впрочем, сам Маркс, кажется, не очень понимал, что происходит с рынком, когда на нем начинает доминировать не спрос, а предложение: не потому, что в то время это еще было неизвестно, а просто это знание прошло мимо усердного бухгалтера и кропотливого дилетанта в экономике. А происходит неизбежное: производству тановится невыгодным производить. При замкнутости экономики (а принудительная экономика с неизбежностью возможна только в условиях изоляции в бурном море окружающей ее со всех сторон рыночной) выгоднее сворачивать производство, ведь чем меньше производство относительно спроса, те выше цена. И мы все помним, как приходилось переплачивать за любой дефицитный товар, а дефицитом постепенно становилось всё.

Пока производство было примитивно: ткани, хомуты, лопаты, валенки, галоши – это еще как-то можно было планировать, распределять, принудительно заставлять производить и потреблять по принудительным ценам. Мановением мысли Ленин перевернул сельхозцены и цены на промпродукты: если до революции на мешок муки можно было купить десять пар калош, то диктатура пролетариата сделала одну пару калош эквивалентной десяти мешкам муки. Но как только стали появляться сложные продукты: машины, приборы, станки, химические изделия, то есть то, что в лопато-часах не измеришь (а Ленин именно в лопато-часах измерял сроки реализации плана ГОЭЛРО), то, что включает интеллектуальный вклад, несоизмеримый со вкладами чугуна, стали и пр., принудительная экономика либо капитулировала либо переходила на террористические методы: под страхом смерти и в условиях лагерной неволи разрабатывались танки и самолеты, ракеты и вычислительная техника, радиоэлектроника и ядерные разработки.

Огромная страна с непреодолимыми расстояниями и потому бессвязная – идеально неподходящая территория для принудительной экономики, занятой не столько производством, сколько попытками куда-то деть произведенное, не изучением спроса, а его навязыванием, не развитием, а строительством, которое и стало основным потребителем ненужного производства, а также транспортом, потребляющим значительную часть производимого: четверть нефти, перевозимой на Кубу, уходило на транспортировку этих 18 миллионов тонн, из которых самой Кубе требовалось не более десяти, а остальное она перепродавала – не по 11 рублей за тонну, а по мировым ценам, доходившим в 70-е до 70 долларов за баррель (420 долларов за тонну, почувствуйте разницу по любому курсу валют).

Сложности принудительной экономики привели к тому, что власть, помимо репрессалий, вынуждена была заниматься распределительной функцией и, если бы не было этой функции, принудительная экономика рухнула бы уже в зачатии.

Госснаб, Госплан, Госстрой, Госсбыт, Госторговля (которая была не торговлей, а распределителем товаров за счет обмена товаров на зарплату) – вот подлинные ветви советской власти, а вовсе не суд-законодатели-исполнители.

Побудительная экономика

Трудно сказать, как и когда стал исчезать потребительский рынок, В качестве версии – это произошло в эпоху Великой Депрессии, когда люди в массовом порядке вновь утеряли чувство собственного достоинства и представления о собственном образе жизни.

Новая, побудительная экономика стала доминирующей в послевоенные годы. Великий король бродкастинга Давид Сарнов (после первой мировой войны он внедрил радиовещание и перевел радио из военной сферы в общественную, культурную и коммерческую, а после второй ввел коммерческое телевещание, сразу превратив его в мощнейшее рекламное орудие), не очень задумываясь о свершенном, растворил позицию потребителя: отныне она – результат манипуляций с массовым сознанием. Не каждый формирует свой образ жизни и проходит свой жизненный путь, а мы все стали жертвами рекламных атак и объектами нападения агрессивного маркетинга. Средства массового поражения сознания действуют всепроникающе: ТВ, пресса, Интернет, улица, чтиво, транспорт – нам дуют во все уши, что мы должны хотеть и кА мы должны хотеть жить. Эта игра с модальностями желания и долженствования делает нас безропотными и лишенными голоса, вкуса, индивидуальности, личности.

В настоящее время этот, столь необходимый для потребительского рынка, образ жизни есть не более, чем образ, навязываемый потребителю рекламой и стоящими за ней производителями. Тут очень важна тотальная, ежеминутная рекламная атака, чтобы сознание потребителя не имело ни малейшей возможности и времени сконцентрироваться на своих подлинных потребностях, своем подлинном, а не вымышленном образе жизни. Реклама эффективна только тогда, когда она полностью вытесняет собой самостоятельность мышления и сознания людей. Рекламу можно отменить либо всю разом, либо ее невозможно отменить вообще. Дозированной рекламы просто не бывает.

В условиях побудительной экономики можно планировать и стратегировать, можно смело, даже нагло смотреть в будущее, а отсюда, как прямое следствие, новый виток необоснованного доверия (кредита), однажды уже приведшего к кризису конца 20-х-начала 30-х годов.

Таково, увы, состояние современного рынка на Западе. Что же касается нашего «рынка», то тут поневоле вспоминаешь древних германцев и кучки дерьма, оставляемые ими вокруг покидаемых лагерей

Игровая (креативная) экономика

Экономика как символ хозяйственной деятельности будет более надежно и жестко «свинчена» с хозяйством. Символы и символизируемое будут крепиться почти намертво, так, чтобы товарная масса жестка коррелировалась с денежной массой, чтобы хозяйственная активность и масса акций и облигаций имело между собой жесткое взаимное соответствие, чтобы естественные (нефть, газ, земля и т.п.) и интеллектуальные (образование, проекты и т.п.) ресурсы хозяйственной деятельности имели жесткое и адекватное отражение в фондах и инвестициях.

Но по поводу этого жесткого механизма начнут возникать разного рода затеи типа бразильской нелегальной лотереи на государственную лотерею. Люди будут играть в придумываемые ими самими игры и игрушки, прежде всего в Интернете, как если бы зрители футбольных или покерных баталий стали бы играть между собой на результат демонстрируемой игры. И полицейские будут строго следить, чтобы болельщики не выбегали на поле, не подсматривали карты у игроков в покер или в колоде. В ядре своем Большая Экономика будет очень близка к принудительной, но на порядки сложней и такая же секретная, закрытая, а малая, публичная экономика будет прозрачна и видна всем, но только она и будет видна.

Собственно, она уже заложена в самой нашей действительности, в самых недрах рекламного бизнеса:

-волшебство и загадочность

-бегство от действительности

-антропоморфность

-тотемичность

-символичность

-ложные смыслы жизни

-обладание как суррогат счастья

-ложное творчество

-ложные роли

-игра на черно-белых и иных контрастах

Осталось только договориться о жестких правилах игры в Большой Экономике, а это, строго говоря, несложно, если будут соблюдены интересы и выгоды всех участников этой Большой Экономики. Кстати, если кто вздумает взбрыкнуть, какой-нибудь полоумный Уго Чавес или Вова Путин, то его вышвырнут и оставят за воротами и за вход будут брать столько, что даже этим полоумным мало не покажется.

В заключении я бы хотел дать некий прогноз: примитивная корпоративная экономика просуществовала миллионы и сотни тысячи лет (и продолжает существовать поныне, хотя бы на семейном и общинном уровне), символическая экономика существует (и продолжает существовать) тысячи лет, рыночная экономика существует (и продолжает существовать) сотни лет, побудительная и принудительная экономики существуют (и будут существовать) десятки лет, игровая (креативная) или любая другая, что наступит после нынешнего кризиса просуществует всего несколько лет. Экологический коллаж все усложняется, ведь ни одна из экономик не исчезает, а появление новых будет происходить с ускоряющимся темпом.