Мэлис и Слава

Я уже месяц практиковал в отделе Поволжья, когда они пришли на работу, оба в один день.

На Бауманской, в тихом дворе стоял малозаметный институт, только-только перешедший из разряда академических в госплановскую систему: на зарплаты это не повлияло никак, но переход вдохновлял: появились перспективы карьерного роста и перехода в Госплан (что и случилось с наиболее одаренными), увеличился бюджет, явственней стал вопрос о новом здании, здесь же, на насиженном месте, а не где-то на окраине. Еще сохранялась академическая вольница, и институт купался в лучах славы собственной районной школы, действительно, выдающейся. Моей мечтой было поступить сюда, в Институт комплексных транспортных проблем, после окончания Университета, жаль, не случилось.

Слава попал сюда по распределению, закончив МИИТ одним из лучших. Крепко и ладно сбитый, вихрастый и белокурый – как сошел с агитплаката о советской молодежи, отправляемой на целину или в Сибирь в качестве рабочего мяса.

Мэлис окончила нашу кафедру и пришла сюда также по распределению. Типичная университетская красавица, умница и активистка, которую знают все курсы и кафедры, а это – почти девятьсот студентов, не считая аспирантов и молодых преподавателей, что, впрочем, почти одно и то же. Меня она по Университету почти не знала: два курса разницы – это пропасть. Тонкая, гибкая, смоляные волосы и завораживающе огромные глаза: в них можно смотреть бесконечно долго – и все равно до дна не дойдешь.

На правах старожила я в первый день показывал ребятам библиотеку («есть книги – необычайные!»), маленькую столовку («лучше не травиться – я покупаю в ближайшем магазине пакет молока, ситник и сто грамм обезжиренной: до вечера вполне хватает»), волейбольную площадку, рядом с ней, под разлапистыми тополями и старой липой – настольный теннис, шахматный стол с огромными фигурами и длинную, без спинки, скамейку курилки.

Они сразу стали гвоздевыми игроками волейбольной команды: Слава был классным разыгрывающим, а Мэлис, несмотря на свою худобу и хрупкость такие делала подачи – как оплеухи из итальянских фильмов, чуть не половину очков наши набирали с ее подач.

Волейбол – не моя стихия, в пинг-понг я, разумеется, гонял, но тут были такие скорострельщики, что выходить против них – просто позориться, в блиц же я не имел даже опыта. Смотреть, как азартно играют другие, грустно и даже унизительно, обидно. Поэтому я шел в магазин, покупал на полтинник свой обед (10 копеек ситник, 16 копеек пакет молока и 22 копейки – столовая колбаса, две копейки – позвонить) и устраивался в пустой библиотеке с каким-нибудь дореволюционным путеводителем по Волге и Каме.

Когда появились Мэлис и Слава, я стал покупать на троих и ждал за чтением окончания волейбольной баталии на вылет – с их приходом наша команда уже почти никому не уступала весь обеденный перерыв.

Меня они считали ребенком и относились по-дружески и снисходительно. А я на большее и не претендовал. За обедом мы болтали о всякой ерунде. В отделе они держались подчеркнуто отчужденно. Более того, Мэлис, как оса, все время жалила самолюбие и достоинство Славы, он же ей отвечал с рабоче-крестьянской грубостью. Но всё равно все, и многоопытные тетки-сплетницы и почти сплошь окандидаченные мужики, видели, как бурно развивается их роман и, в общем, относились к этому с одобрением и пониманием.

То лето выдалось теплым и солнечным, как выяснилось потом, это было последнее нормальное лето в моей жизни. После работы домой, в Измайлово, можно было возвращаться на метро, но там – духота, толчея, нынешняя «Первомайка» еще только строилась, а от той, что была в Измайловском метродепо, пешком было идти минут двадцать – проще те же двадцать минут ехать на 22-ом троллейбусе. Как бы ни была забита «колбаса» (так назывался задний бампер, по аналогии с трамвайной колбасой-сцепкой), я всегда находил место на подножке хотя бы для одной ноги и хоть какую-нибудь зацепку для одной руки – порой это был ремень на чужих брюках. И так мы лихо ехали по домам, будто махновская банда. И особенно лихо и любо было ехать под теплым июльским ливнем.

И весь июль пролетел в упоении и вихре разворачивающейся чужой любви.

На правах младшего брата по разуму я выслушивал бесконечные доверительные признания:

- ты, Санечка, даже представить себе не можешь, как мне нравится Славик, он такой сильный, такой умный. Такие вещи знает – закачаешься, мы ничего такого даже близко не проходили. Но я не хочу, чтобы он или другие подумали, что я ему навязываюсь, я – гордая, во мне на четверть цыганская кровь.

Для всех было тайной ее необычное имя, многие считали, что кто-то из ее родителей – индусы. Мне же она поведала эту тайну:

- у меня и отец и мать – страшные коммунисты. Они поженились в 41-ом году, и отец тут же ушел на фронт. И не вернулся. А в 42-ом родилась я, и мама назвала меня Мэлис: Маркс-Энгельс-Ленин-Иосиф Сталин. Только ты, пожалуйста, не выдавай меня и никому не рассказывай, особенно Славику.

Меня, честно, покоробила эта аббревиатура, до и сама она видимо тяготилась этой расшифровкой: мы были первым поколением разочарованных в коммунизме и его идолах, разочарованных пылко и искренне. Но тайну я хранил.

- Мэлис, Славка сам по тебе сохнет – это всем видно, и мне, и вообще всем, а то, что в МИИТе всякую хрень техническую проходят, так у тебя же – университетское образование! Оно ж не вглубь, а вширь.

- не смей его звать Славкой!

- ну, извини.

А с ним разговоры – совершенно о том же:

- Санёк, ну, куда мне до нее? Она МГУ кончила.

- да знал бы ты, какую ерунду мы проходим: почвоведение, геоботанику, латынь – это кому-нибудь надо на транспорте?

- я к ней и подойти-то боюсь

- чего ж так хамишь ей, да еще при всех?

- черт его знает, сам не пойму, дурею в ее присутствии. Что ж делать-то?

Посоветовать я не мог ничего путного ни ей, ни ему, поэтому честно пересказывал содержание наших разговоров и тем разжигал огонь все пуще и пуще.

В конце июля я уехал в свою первую в жизни экспедицию по Поволжью. Практически самостоятельную – за два месяца я встретился со своим шефом всего на пару дней в Елабуге, он мне рассказал об институтских новостях, я ему – анекдоты, обсудили ход работы – и это всё. От него я узнал, что Мэлис и Слава подали заявление в ЗАГС, свадьба в середине сентября, и они приглашают меня на две недели на Черное море, в Грузию, если я успею вернуться.

Я, разумеется, успел.

Правда, не на свадьбу, а на их свадебное путешествие.

Сначала мы добрались до турбазы «Зеленый Мыс» в 8-ми километрах от Батуми. Там готовили изумительные шашлыки, описанные не то Константином Паустовским, не то Чапаевским комиссаром Фурмановым. К шашлыкам и сухому «Псоу» совершенно бесплатно подавался свежайший хлеб, гора зелени, острый соус и сулгуни. Все это стоило даже для нас – гроши. А на турбазе варили только манную кашу, но зато есть ее можно было сколько угодно. Жили мы втроем в палатке. Я пропадал днями на пляже, а ребята – в палатке: я успел и обгореть и загореть несколько раз, а они оставались по-московски молочными. На пляже я как-то спас девчонку (почему-то мне в жизни несколько раз удавался этот не то фокус, не то подвиг). Это была десятиклассница из Прокопьевска, горняцкого городка в Кузбассе. Она совершенно не умела плавать и ее на матрасе унесло к прибойным скалам. Она привязалась ко мне как маленькая собачка, а я лежал под солнечным маревом и… интересно, о чем я тогда так важно думал и не пропустил ли я в этих умных думах свое счастье?

Более счастливых, безумно счастливых, чем Мэлис и Слава, я никогда более не встречал.

Мы переехали сначала в Гудауту, через несколько дней – в Ахали Афони (Новый Афон). Все было здорово, но мои деньги удивительным образом быстро кончались, и я раньше срока сел на поезд Сухуми-Москва, естественно, зайцем, и благополучно вернулся домой.

Мэлис и Слава также вскоре вернулись, в жуткой ссоре на почве взаимной ревности. Я посоветовал им завести для укрепления семьи ребенка, за что мы и выпили в не существующей теперь нигде шашлычной «Эльбрус» на Пушкинской.

Мэлис я встретил совершенно случайно в Калифорнии: она искала мужа. Если бы не ее имя, я бы, по обыкновению, проскочил бы раздел частных объявлений.

Мы встретились в японском ресторанчике на Бальбоа в Сан-Франциско.

После трех неудачных браков (самый неудачный и краткосрочный – со Славкой, они так и не успели завести ребенка), она уехала на Аляску ухаживать за безнадежно больным американцем. Она преданно и честно обихаживала старика, сильно надеясь выйти а него замуж и стать если не богатой, то вполне обеспеченной. Они уже обо всем договорились, но «подлый Ричард отбросил копыта накануне бракосочетания» и все его деньги и дом достались законным наследникам из неизвестно откуда взявшегося на ее голову Вайоминга, «ведь там живут только гризли и бизоны, откуда там взялись эти чертовы родственники?»

Ее единственная дочь уехала в Австралию, учиться, вышла там замуж и бесследно исчезла.

- и теперь я одна, у разбитого корыта, у самого синего моря. Ты, случайно, неженат?

Я был неженат, но и жениться не собирался.

И больше мы никогда не виделись.

А Славку я в Москве искал уже целенаправленно. ИКТП был разогнан не то в 1991-ом, не то 1993 году, хотя никаким идеологическим оплотом коммунизма он не был. Тогда по дурости разгоняли и ликвидировали все подряд. Говорят, Славка был последним директором, а, может, и не он.

Я нашел его, нашел – как находят затерявшуюся на полу мелкую вещь: после долгих поисков, но совершенно случайно, в пивной «Второе дыхание» на Новокузнецкой.

Передо мной был совсем обшарпанный и опустившийся старик-интеллигент, которых по Москве – на каждом углу и на которых нельзя смотреть без боли, сострадания и стыда. Он жил неподалеку, на Татарской, в совершеннейшей двухэтажной халупе, которую просто не успели или забыли снести.

Мы просидели дотемна.

Четыре брака, от двух – по пацану, где-то есть и внуки, но он не общается ни с кем. Партбилет сохранил, но взносы перестал платить как и все, с 91-го.

Он был опустошен. Я в жизни не встречал более опустошенного.

И он продолжал неистово любить Мэлис, вспоминал и ее слова, и жесты, и какая она была, и что говорила, и как говорила, и как причесывалась или изгибалась, застегивая на спине молнию платья, снизу вверх, «и каким-то совершенно гадючьим образом».

Я рассказал ему о нашей встрече в Сан-Франциско.

- правильно, что я тогда тебя к ней ревновал, Санёк. Западала она на тебя еще в Гудауте.

- брось, никогда она не западала на меня, да и в Америке ее просто прищучило – она бы за чёрта лысого выскочила.

- а ты, что, разве не лысый?

Мы посмеялись, очень невесело.

Мы стали встречаться, но очень редко, все реже и реже – меня тяготели его бесконечные воспоминания, как хороша была Мэлис и какой он идиот, что выпустил ее.

Однажды я раскрыл ему тайну ее имени – оказывается, он так и не узнал от нее эту нелепую аббревиатуру:

- так вот оно что значит…я о чем-то именно таком и догадывался… – он сильно задумался и даже не заметил моего ухода.