Балтийское море и русская поэзия (выступление на семинаре в Юрмале 27 марта 2009 года)

Речь моя будет непрофессиональна, неполна и обрывочна – вам будет интересно дополнять и опровергать ее.

Дуалистичность русского сознания

Русская ментальность, как и все русское: культура, язык, самоопределение – двояка, двойственна, поскольку имеет два корня.

Один из этих корней – сугубо материковый, угро-финский, связанный, кстати, с gathering economy, присвоенческим хозяйством.

Для материковых народов характерно восприятие моря как конца. Если в русском языке «устье» – конец реки, а ее начало – в истоке, то в английском – «устье» переводится как «глотка» (mouth), то есть начало реки, вход в реку.

Как и у большинства материковых народов, у русских своя земля ассоциируется с матерью – и зрительно и в языке. Прибрежные народы-рыбаки и мореплаватели представляют себе родину как невесту или жену, к которой они возвращаются на сушу. В русском языке слово «родина» в семь раз более частотно, чем «отечество» (еще реже употребляется отечество), а английском (fatherland), немецком (Faterland) и всех близких к нему скандинавских, во французском (patrie) и, разумеется, греческом (patrida) доминирует «отечество». Между прочим, чешское rodina означает «семья», слово не только женского рода, но и соответствующее общеевропейской традиции отождествлять семью с женщиной (familia, family и т.п.)

Другой корень – балто-славяне, жившие по берегам Балтийского моря и рек, впадающих в это море, впремешку с балто-германцами, как показывают археологические раскопки. Для балто-славян более привычно было производящее хозяйство (produce economy), а, следовательно, необходимость счета. Вот почему так легко и прочно в русский язык вошло греческое раз (raz означает «прибой»): ритмическая единица вечности и неопределенности. Прибой – вот пра-поэзия русского языка. Вся русская поэзия построена на этой идее приданию сиюминутной конкретности статуса вечности (об этом – моя статья «Сиювечное»)

Идея смерти и бессмертия:

Страна балто-славян, названная варягами Гардарикой (Страной городов) и явившаяся предтечей Новгородской Руси, была по преимуществу материковой страной. Этому способствовала и политика Петерхофа, крупнейшей базы Ганзейского союза на Востоке. По своему значению и товарообороту Петерхоф значительно обгонял Штальхоф в Лондоне. Ганзейцы способствовали развитию торговли и ремесел в русских городах, прежде всего, в Новгороде, в те времена – третьем городе Европы по численности населения (после Рима и Стокгольма), однако всячески препятствовали выходу новгородцев на балтийские торговые пути. Так, например, когда очередной караван новгородцев вышел в Балтику, русские товары на острове Висби (современный о. Готланд) были скуплены ганзейцами по ценам ниже Петерхофа в Новгороде. Но главная уловка ганзейцев – мифологизация морского пути на запад.

У всех европейских и средиземноморских народов Запад, заход устойчиво ассоциируется со смертью: египетский бог Солнца Ра ежедневно умирает в Океане на Западе. На Запад, в Океан уходит каждодневно древнегреческий Гелиос. При этом, как и прибой, смерть Солнца циклична, а потому – это лишь один из аккордов бессмертия.

Поэтические мифы балто-славян, а позже новгородцев, поддерживаемые или даже провоцируемые ганзейцами, табуируют Drang nach Westen: Садко возвращается с Запада пустым и находит богатство в водах Волхова, серебристую корюшку, до сих пор любимую в здешних местах рыбу; на острове Буяне в море-океяне находится дуб со смертью Кащея Бессмертного (считается несомненным, что былинно-сказочный Буян и есть Висби).

Путь на Запад, морем труднодоступен, требует героических усилий и только затем, чтобы соприкоснуться к смерти и бессмертию. Запад и море устойчиво ассоциируются в русском сознании со смертью, бессмертием и героизмом.

Неведомое, стоящее за морем, Чудо Заморское – устойчивый поэтический образ русских сказок, былин и мифов, резко контрастирующее с реалистичным, непоэтичным Чудищем Поганым (=языческим), вызывающем не только страх, но и отвращение. И если российский двуглавый орел и смотрит в разные стороны, то и на Востоке его взгляд видит страх и смерть, и на Западе – то же самое, но Восток – омерзительно реален, а Запад поэтически неведом и потому манящ, привлекателен, грезабелен, как сказали нынешние англо-русы.

Онтологическое освоение мира (development) и идея окна в 18-19 вв.

На Балтику Россия пришла (или вернулась?) при Петре. И сразу – на все Восточное побережье Балтики. Ведь даже И. Кант был при Екатерине II российским подданным.

Александр Пушкин – Медный всадник (вступление)

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел. Пред ним широко

Река неслася; бедный челн

По ней стремился одиноко.

По мшистым топким берегам

Чернели избы здесь и там,

Приют убогого чухонца;

И лес, неведомый лучам

В тумане спрятанного солнца,

Кругом шумел. И думал он:

Отсель грозить мы будем шведу.

Здесь будет город заложен

Назло надменному соседу.

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно,

Ногою твердой стать при море,

Сюда по новым им волнам

Все флаги в гости будут к нам,

И запируем на просторе.

Кстати, здесь мы вновь неожиданно сталкиваемся с дуалистичностью русского сознания: если Петр 1 еще мог сомневаться в вечном нейтралитете Швеции, «отсель грозить мы будем шведу», то Пушкин уже знал о более, чем вековой безопасности Швеции для России, более того, уже состоялся Тильзитский мир между Наполеоном и Александром 1, Россия уже захватила огромный кусок шведской территории, Финляндию – и тем не менее… Да, Петр прорубил окно в Европу, и флаги торговых судов запестрели на Заячьем острове, но сама Россия, построив более 30 военных судов (сгнивших уже при Екатерине), так ни одного купеческого судна и не построила и не купила. Мы прорубили не окно, а амбразуру. И по сю пору Россия скорее военный контрагент Европы, нежели торговый партнер.

Россия не смогла сделать балтийскими земли своими – слишком силен был и остается культурный потенциал этих территорий. Но нам удались две вещи: мы смогли вписаться в эту культуру и мы нашли этой культуре функциональное место: уже три века Балтия для нас – самое доступное окно в Европу.

И понадобились усилия двух русских поэтических гениев – Ломоносова и Пушкина – чтобы мы почувствовали себя на берегах Балтийского моря своими, а не чужаками и пришельцами, чтобы Балтийское море вписалось в нашу онтологию – поэтически, а не насильственно и оккупантски.

Образ окна – сугубо русский образ, ведь окно – это око дома, а не английский сквозняк (wind – window, ветер – окно). И мы из своего российского окна смотрим и на море и на жизнь европейских народов, живущих на его берегах.

Освоение мира как mastering: философия берега

И вот Балтийское море поэтически освоено, а не только хозяйственно или экономически. Освоено настолько, что Петербург становится самым поэтическим городом России и мира, русская поэзия признается шедевральной (шедевр – работа подмастерья, признаваемая мастерами, как равномощная их работам и одновременно не повторяющая их работы). Наступает Серебряный век русской поэзии (этот титул она получила от короля поэтов Игоря Северянина). Именно поэтому, они, русские поэты ХХ-го века, на серых, будничных для них балтийских берегах, бредят и мечтают о лазури Средиземноморья, яростной синеве тропических морей, о Венеции, Мадагаскаре, Сингапуре, Сан-Франциско, Карибах и прочей экзотике.

Павел Коган – Бригантина

Надоело говорить и спорить

И любить усталые глаза:

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса.

Об этом же, неестественном и почти несуществующем, несбыточном пишут Брюсов и Гумилев, Ахматова и Бродский, Северянин и Вертинский. Весь Серебряный век и его продолжения – это яркие и яростные фантастические и штормовые моря сквозь серую пелену и полу-пресные брызги тихой обыденной Балтики.

Игорь Северянин – Это было у моря

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж...

Королева играла – в башне замка – Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Было все очень просто, было все очень мило:

Королева просила перерезать гранат,

И дала половину, и пажа истомила,

И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,

До восхода рабыней проспала госпожа...

Это было у моря, где волна бирюзова,

Где ажурная пена и соната пажа.

Николай Гумилев – Русалка

На русалке горит ожерелье

И рубины греховно-красны,

Это странно-печальные сны

Мирового, больного похмелья.

На русалке горит ожерелье

И рубины греховно-красны.

У русалки мерцающий взгляд,

Умирающий взгляд полуночи,

Он блестит, то длинней, то короче,

Когда ветры морские кричат.

У русалки чарующий взгляд,

У русалки печальные очи.

Я люблю ее, деву-ундину,

Озаренную тайной ночной,

Я люблю ее взгляд заревой

И горящие негой рубины...

Потому что я сам из пучины,

Из бездонной пучины морской.

Но главное в русской балтийской поэзии – не море, а берег. Присутствие поэта не в волнах, а на берегу. Он так и остается – моряком на берегу, бичом («Бич» – это изначально не «бывший интеллигентный человек», а жаргонное словечко дальневосточных моряков: «списанный на берег член экипажа»). Они ведут себя беспечно, как и положено списанному плавсоставу. Они, как тонко заметила одна питерская судья, тунеядцы, которым не место на балтийских пляжах – и приговор погнал в вологодскую ссылку одного из этих тунеядцев:

Бродский – Келомякки

Мелкие плоские волны моря на букву «б»,

Сильно схожие издали с мыслями о себе,

Набегали извилинами на пустынный пляж

И смерзались в морщины. Сухой мандраж

Голых прутьев боярышника вынуждал порой

Сетчатку покрыться рябой корой.

А то возникали чайки из снежной мглы,

Как замусоренные ничьей рукой углы

Белого, как пустая бумага, дня;

И подолгу никто не зажигал огня.

Александр Блок – В дюнах

Моя душа проста. Соленый ветер

Морей и смольный дух сосны

Ее питал. И в ней – всё те же знаки,

Что на моем обветренном лице.

И я прекрасен – нищей красотой

Зыбучих дюн и северных морей.

Анна Ахматова – Ленинград в марте 1941 года

Cadran solaire на Меньшиковом доме.

Подняв волну, проходит пароход.

О, есть ли что на свете мне знакомей,

чем шпилей блеск и отблеск этих вод!

Как щелочка, чернеет переулок,

Садятся воробьи на провода.

И наизусть затверженных прогулок

Соленый привкус – тоже не беда

Философия берега – философия созерцания, феноменология с ее примолканием в эпохэ при виде невидимого, а точнее, видимого сквозь зримое: универсумально-духовного сквозь социо-культурное (Къеркегор). Русскому поэту необходим горизонт: водный, лесной, нужна любая горизонталь для перечеркивания ее вертикалью воображения: в городе горизонтов не бывает.

И вот, когда приходит серебряное мастерство, когда балтийский янтарь находит себе достойную поэтическую оправу, мы обнаруживаем, что древние, погребенные идеи и смыслы: импрессионистическая русская поэзия, борющаяся со временем во имя вечности, древние корни материкового человека, вышедшего к морю как к своей кончине, русская идея окна – все это, наконец, сошлось, и сплелось, и слилось в единый сплав.

21 век – космополитизм или глобализация?

Век только начался – и мне уже трудно следить за русской поэзией, потому что поэтов у нас стало гораздо больше, чем их читателей и слушателей. Но мне кажется или – мне бы хотелось, чтобы мне казалось: русская поэзия может противопоставиться одному из самых безжалостных бичей нашего времени – глобализации, понимаемой мною как монотонная цивилизация, пожирающая местные и национальные культуры.

Помню, я работал на VTT, лингвистическом видеотренинге. Мы могли смотреть программы телевидения более 70 стран одновременно. На меня произвела впечатление неразличимость рок-концертов Казахстана и Австралии, Словакии и Монголии, Непала и Канады: одни и те же гитары, одни и те же лазерные лучи, движения, музыка, голоса, слова, английские слова…

Русская поэзия может противопоставиться неприкаянностью и скитальчеством своих поэтов, их повсеместной неуместностью, своим космополитизмом:

И. Бродский – Пятая годовщина

Мне нечего сказать ни греку, ни варягу,

Зане не знаю сам, в какую землю лягу

Скрипи, скрипи, перо! переводи бумагу

Он и лег – в Венеции, на кладбище Сан Михель, на низком, вровень с водами лагуны, острове мечтаемого им моря.

Да, надо признать – мы безродны и беспородны: с такой матерью как наша родина немудрено чувствовать себя обиженным сиротой. Но Балтийское море, балтийские берега – это, кажется, единственное место на земле вне России, где мы находим себе утешение, где по крайней мере русский интеллигент не чувствует угрызений совести за свое присутствие здесь и находит отдохновение своей душе.

Русский мир и русская поэзия не претендуют на вселенское признание и подражание, мы сохраняем свою культурную самоидентификацию – и в доказательство, пусть это и покажется нахальством с моей стороны вставать в очередь за великими – несколько собственных стихов, написанных на берегах Балтийского моря:

На папоротниковом хуторе

Тут тишина, и даже на стене

часы стараются повкрадчивее тикать,

туман и дождь, и ветви на ветле

- все переходит из озноба в сырость.

Расплавленное время чутко спит,

на холст стекают линии и краски,

и что-то происходит, может быть,

в далеком мире лжи, любви и масок.

Декабрь 2006

На берегу

I

Пелена тумана вдалеке

Делает загадкой горизонт,

Вечность измеряет на песке

По прибоям свой далекий срок.

Твердость туч, зеленые штыки

Елей, выступающих за твердь,

Раковин скелеты на пески

Выброшенные, чтобы умереть.

Старый лив рыбачит кое-как,

Камбала в ведре совсем слегла,

Ей чилийская креветка на крюке

Разобраться с жизнью помогла.

Дождь рождает смыслы на песке

(Ясная погода их сотрет),

Все бемоль, бемоль, а вот – диез,

Жизнь проходит, дождь же не пройдет.

И мелодий тех невнятный строй,

И безумства одичавших снов

Все стоят иконой предо мной,

Средь беспамятства и совести костров.

Впрочем, мне реальности гашиш

Колыбельную из савана плетет,

И душа, затурканный малыш,

Отходную тоненько поет:

II

Я таскаю свои багажи

Недоделанных мыслей и слов

Мне мучительно хочется быть

Вдалеке от себя самого

И уйти в почерневшую глубь

Беспокойной балтийской волны,

В бесконечную проповедь снов:

«отдохни, отдохни, отдохни»

декабрь 2006

В Риге

Бродить по старым снам,

заглядывать в кривые переулки

и ждать – случайных встреч,

улыбки тонких дам,

ловить в мечтах

нежнейшие прогулки

и панибратства шалого

по кружкам и рукам,

сидеть в хмельном углу

какого-то столетья

и с привиденьями

о призраках рядить,

искать луну

при каждом междометьи

и наслаждаться

жизнью на бегу.

декабрь 2006

Юрмала

Помнишь: прошлой ночью, под дождями

мы с тобой на пляже целовались,

сосны кронами задумчиво качали?…

где ж следы, оставленные нами?

Годы медленно ворочают валами

серой массы сумрачного моря,

взгляд с пространством беспокойно спорил…

где ж следы, оставленные нами?

Этих строк полет под облаками

ты вплетала в ветреные вздохи,

август кутался в закатные сполохи…

где ж следы, оставленные нами?

Отцветают розы меж домами,

отцвели…осыпались… увяли…

ты ушла – в заброшенные дали,

где ж следы, оставленные нами?

Февраль 2009