Провинциальный август

Так случилось, что почти весь август прошел в пределах дальнего Подмосковья. Почти все места – знакомые, некоторые знакомы с детства и студенческой юности, хотя, надо признаться, декорации природной и социальной жизни Центральной России порой так стремительно меняются, что становятся всего за полвека совершенно неузнаваемыми.

Предлагаемые очерки, заметки, наблюдения и арабески иллюстрируют мозаику жизни этого региона страны, того, что когда-то называлось Московией и, возможно, в перспективе вновь будет так называться. Когда это произойдет, пока неизвестно, но уже сейчас ясно – эта новая старая страна окажется во враждебном окружении, как поставила себя во враждебное окружение сегодняшняя Россия.

Серпухов

Этому городу на огромной дороге в Степь и Орду немного меньше лет, чем Москве. Он известен с 1328 года.

В кругу городов, расположенных в ста километрах от Москвы, Серпухов долгое время был самым большим, обгоняя и Коломну, и Каширу, и Можайск, и Волоколамск, и Клин, и Александров (уже за пределами области). Он вообще был самым большим городом Подмосковья, потом уступил первенство Подольску, а Подольск проиграл Мытищам. Сейчас Серпухов, пожалуй, входит в пятерку крупнейших подмосковных городов.

Вокруг Москвы сформировалось два кольца городов: на расстоянии 50 километров и на стакилометровой дистанции. К первым относятся Зеленоград, Дмитров, Пушкино, Щелково, Ногинск, Бронницы, Домодедово, Подольск, Климовск, Апрелевка, Голицыно, Ново-Иерусалимск. Эта система колец объясняется довольно просто: дневной гон ямских и почтовых троек составлял пятьдесят верст, после чего лошадей надо менять, кормить, ездокам (ямщикам и седокам) кормиться и ночевать. Так возникли сначала съезжие избы, а затем ямские слободы, ставшие при Екатерине уездными центрами, а при большевиках – райцентрами. Этот строгий порядок соблюдался на всех направлениях, но за стоверстным путем начинались уже соседние губернии, со своей системой и иерархией городов.

Съезжие избы сменились железнодорожными станциями и узлами телеграфной, а позже и телефонной связи. В 60-е, следуя традициям, заложенным несколько веков тому назад, телевизионные ретрансляторы также располагаются друг от друга на расстоянии пятидесяти километров.

Как ни странно, но архитектурно-планировочный облик Серпухов стал приобретать только сейчас.

С одной стороны это – типичный русский город, застроенный преимущественно одноэтажными домами с садами и огородами, с другой – вполне европейский город: хорошо сформированный исторический центр, насыщенный действующими храмами, ресторанной, шопинговой и развлекательной инфраструктурой, унесенные на окраины промышленная и многоэтажная жилая застройка, развитая транспортная сеть, аграрный и культурный хинтерланд, в котором следует выделить Приокско-Террасный биозаповедник и два научных городка – Протвино и Пущино.

Знаменит и особо посещаем Серпухов за хранимую в церкви Высоцкого монастыря икону «Неупиваемая чаша». Еще совсем недавно она помогала пьяницам и алкашам избавиться от этого порока и недуга, но только при их личной молитве. Теперь икона действует и заочно: люди приезжают с длинными списками родных и близких, чье пьянство стало в тягость. Существует довольно сложный прейскурант услуг, служб и молитв, но, судя по происходящему в стране, икона не успевает...

К сожалению, я нигде не встречал более сварливых храмовых служительниц, как здесь: то свечку запрещают возжечь, если нет службы, то мы им мешаем мыть полы, то еще какие неловкости и прегрешения совершаем.

Серпуховчане по природе своей резки, агрессивны и горбоносы. Горбоносость у них от контактов с печенегами, у печенегов от предков чеченцев, у тех – от Прометея, у Прометея, ставшего в конце концов фиванцем, – от греков, у греков – от самих греков, потому что греки горбоносы безо всяких на то причин.

Таруса

Когда-то Таруса была дальним и малоезженным дачным городком: здесь отдыхали художник Борисов-Мусатов, семейство Цветаевых, в послевоенные годы наезжал на лето Святослав Рихтер, здесь тихо закончил свои дни ныне незаслуженно забытый писатель Константин Паустовский. На другом берегу Оки художник Поленов построил свою усадьбу.

Ну, и конечно, сонная и милая Таруса известна всем незатейливой песенкой про Марусю и ее гусей.

Таруса и ее окрестности необыкновенно живописны: зеленые холмы, глубоко эшелонированные просторы, извивы и излучины Оки.

Сегодня Таруса переживает легкий туристический зуд и бум: построены мотели и ресторанчики, все земельные участки уже распроданы и застраиваются, горожане живут в ожидании больших, «настоящих» денег – но это вряд ли случится. Все заработки перепадут ушлым москвичам и шустрым серпуховчанам. Заметным событием в жизни города стали музыкальные фестивали, проходящие на даче Святослава Рихтера. Дача сейчас расширяется, а сами фестивали привлекают все местное культурное общество, а также гостей из Москвы, Серпухова и других мест. Таруса, несмотря на почти полную потерю судоходства по Оке, перестала быть недоступной глушью.

Из тьмы во тьму стекает мгла,

Гуляют призраки над тихою водою,

И внятно вторит щучьему разбою

Недальний дансинг – перекресток зла.

И даже суета сюда пришла нежданно

В подслеповатые до одури дома,

Чтоб раздавать беспечные корма

В провинциально тощие карманы.

И кровью жертвенной обрызгана рябина

Над обмелевшей от невзгод Окой,

И впала в непрощаемый покой

Трагически прекрасная Марина.

Бежецк и его окрестности

Несмотря на возраст (Бежецк основан в 1137-ом году), город всегда находился на грани заштатности и в черте захолуйства. И вдруг, во второй половине 19 века – вспышка пассионарности: здесь рождаются основатель первого оркестра русских народных инструментов В. Андреев, поэт Н. Гумилев, писатель В. Шишков.

Всем им теперь здесь открыты памятники и музеи.

Музеи как музеи, а вот памятники, по большей части, оригинальны и интересны.

Наиболее примечателен семейный памятник Николаю Гумелеву, Анне Ахматовой и Льву Гумилеву: поэтесса сидит на стуле, прямая спина, спокойное напряжение величия, поэт выполнен в виде бюста на изящном высоком постаменте-колонне, ученый этнолог – в современном нам мешковатом костюме, читающий публичную лекцию с полуоткрытой книгой в руке. Все трое стоят на едином, но раздробленном пьедестале. Памятник един, но каждый из трех фрагментов целостен сам по себе, как целостен мир каждого художника.

У этого памятника мне подумалось: журналисты необычайно болтливы, потому что страшатся своей внутренней пустоты. Их внутренний мир не просто беден – профессионально пуст. В отличие от журналиста, художник (писатель, поэт, музыкант, историк и т.д.) живет в мире, видимом и внятном только ему. Художник заполнен до отказа собственным внутренним миром, и эта полнота и заставляет его сочинять, рисовать, писать – ему надо освобождать место в себе для нового содержания. Именно поэтому ему так тяжело общаться с публикой, с теми, кто видит мир таким, каков он есть на пустопорожний всеобщий взгляд.

Воскресный Бежецк очень похож на воскресный Турин: здесь совершенно негде и нечем утолить голод. Сердобольные продавщицы продмага разогрели нам еле копченую курицу с витрины, и обедать пришлось в городском парке, под недетскими и давно некрашенными грибочками.

Города Тверской области по большей части располагаются по берегам небольших и очень живописных рек и речушек. В Бежецке берег освоен только в одной точке: отель «Русь», смесь модерна с безвкусицей. В Кашине – вообще никак не освоен, слава богу. Вообще тут умеют расправляться с собственными ресурсами привлекательности: в Бежецке на бойком месте стоит никому на свете не нужный завод, жертва сталинской индустриализации. В Кашине умудрились впихнуть подобный же завод в самый центр города – между кафедральным собором и огромной базарной площадью. Зато при этом из 33 храмов, поставленных крестом (при населении в дореволюционном Кашине всего в 7 тысяч человек!, а всего в городе было 57 храмов) в числе действующих осталось всего шесть.

90 километров однообразного, слегка волнистого пейзажа отделяют Бежецк от Кашина. Никаких ландафтных различий, но на этих 90 километрах – три районных границы. В любой европейской стране любые границы, от государственных до низовых, явно выражены в природе, естественны: водоразделы, долины рек, природные зоны, ареалы распространения почв и растительности. В России все границы противоестественны, некультурны, нарезаны бог знает из каких бюрокртических соображений, а потому и являются причиной и поводом бесконечных раздоров, дрязг, конфликтов. Вять, например, границу между Северной и Южной Осетией: в нелепости этой границы повинна Москва, а вовсе не Тбилиси и уж, конечно, не несчастные осетины.

Кое-где августовские поля напоминают страду: идет уборка урожая, в валки скатывается готовое сено, по пастбищам гуляет стадо, но чаще всего – как Мамай прошел: ни деревень, ни людей, в полях бурьян и пустынное марево.

И в предвечернем зное и мороке негромко играет радио в кабине водителя автобуса. Народ подремывает и клюет носом под современные монотонные ритмы, а мне слышатся и чудятся «К нам приехал на побывку генерал» Надежды Обуховой, куплеты Мефистофеля и «Заклинание цветов» в исполнении Димитра Узунова, «Однозвучно звенит колокольчик» Ивана Козловского: многие ли еще помнят эти тогда казавшиеся мне и всем бессмертными голоса и мелодии? И что будут помнить и вспоминать через двадцать лет те, кому сейчас по 40-50 лет? Что будут вспоминать и помнить на склоне лет своих сегодняшние молодые? И сохранится ли вообще культурная ценность памяти? Ведь беспамятство так коммерчески привлекательно.

Углич

Современный расцвет Углича (известен с 937 года, население – чуть более 30 тысяч человек) связан с двумя обстоятельствами: туризм в программе «Золотое кольцо России» и круизного речного судоходства, а также молочный комплекс.

Угличские молоко, сметана, творог, сыр завоевали обширный, включая Москву, рынок благодаря высокому качеству молочных продуктов. «Сделано в Угличе» стало брендом.

Что касается туризма, то все началось, пожалуй, с возвращения из тобольской ссылки угличского колокола, первого ссыльного в Сибирь. Колокол был сослан Борисом Годуновым в конце 16-го века за то, что тот возвестил об убийстве царевича Димитрия. Колоколу вырвали язык и отрезали ухо. В 60-е годы прошлого века я еще застал страдальца в музее Тобольского Кремля. Без малого четыре века провел вдали от родной колокольни опальный вестник несчастья.

Колокол, конечно, должен храниться в Угличе, но копию его хорошо бы повесить в Московском Кремле, чтобы время от времени напоминать кремлевским сидельцам об их преступлениях. Впрочем, у этих кровавые мальчики в глазах вряд ли когда появятся.

Как и другие центры Золотого кольца, Углич начинал с соборов, но довольно быстро сообразил, что надо искать свою изюминку, которая оказалась на поверхности: в этом городе родился «поставщик Его Императорского Величества» Смирнов, автор знаменитого «столового вина №21». Здешний музей водки гораздо богаче аналогичного музея в Мышкине. Углич вполне достойно конкурирует на Верхней Волге с Ярославлем и, несомненно, более привлекателен, чем Тверь и Кострома.

Законом №131 Углич, как и многие другие русские города, унижен Москвой донельзя: теперь это не город, а «городское поселение», нечто вроде пгт.

Ростов Великий

На озере Неро, между Угличем и Суздалем находится маленький городок с огромной историей, Ростов Великий, упоминаемый уже 9 веке, но заселенный и основанный гораздо раньше Россом Вандалом, сыном Рагуила, как столица мери. Остатки германского государства Германарихи, существовавшего еще до великого переселения народов (до 5-го века нашей эры), включавшего древние народы мерю и весь, вошли в империю Рюрика.

История Ростова Великого не только долгая, но и звонкая. Знаменитая Ростовская звонница – 13 колоколов мал-мала-меньше, от огромного басистого 32-тонного до самого звонкого дисконта. Ростовские колокола – особая и непревзойденная музыкальная культура и школа.

Чем города Золотого кольца отличаются от соседей? – совершенно справедливо: кипучими и бурлящими групповыми и одиночными ротозеями, щелкающими клювом на всех языках мира. На них трудятся и зарабатывают на хлеб гиды-экскурсоводы, храмы и музеи, рестораны и харчевни, отели и мотели, терпеливосидящие и громкоторговые бабушки и тетки.

Суздаль сумел притачать к туристскому бизнесу брагу-медовуху и свои знаменитые огурцы – Ростов Великий создал свой туристский кластер из монастырей, звонниц, ростовской финифти и цикория. Растворимый цикорий и другая сувенирно-кулинарная продукция Ростова Великого уникальна, а, главное, полезна.

Дубна

Теперь здесь затишье и унынье.

Советская история Дубны в значительной части прошла под пологом секретности. В 30-е годы отсюда началось строительство канала Москва-Волга, здесь была мощная строительная и управленческая база стройки. Здесь же находился и самый большой на трассе канала лагерь. Именно это обстоятельство привело к тому, что после войны в Дубне начали строить один из первых наукоградов, Объединенный институт ядерных исследований. Сочетание строительного ГУЛАГа и самой передовой науки – пожалуй, самое типичное в СССР.

Ученые Дубны жили уединенно, но, в компенсацию этого, в привилегированных жилищных, бытовых и культурных условиях: когда их московские коллеги прозябали в коммуналках, дубненцы уже имели отдельные и по тем временам весьма комфортабельные квартиры. С концертами и публичными лекциями сюда, в Дом Ученых, регулярно приезжала московская творческая и интеллектуальная элита. На работу – пешком, на лыжах или на велосипеде – разве такое возможно в Москве? Город стоит в лесу, и грибы собирали в городской черте, правда, как потом выяснилось в короткие годы гласности, на могилах безвестных зэков.

На Волге – знатная рыбалка. Именно здесь появился и новый для страны вид спорта – водные лыжи. И до сих пор Дубна – отечественный лидер воднолыжного спорта.

Теперь здесь затишье и унынье.

Проигрыш в Третьей мировой, Холодной, войне, поставил крест на военно-научных планах страны и Дубны. Многие разъехались по странам-бывшим противникам, а также в Иран и другие страны, стремящиеся в атомный клуб. С рекреационной точки зрения здешние места скорее пугают, чем привлекают: все знают, что Берия, отец советской атомной программы, менее всего парился по поводу экологии и радиационной безопасности.

Калязин

Город на Волге, получивший известность благодаря тому, что здесь находится высоченная колокольня Никольского собора, оказавшаяся посреди Угличского водохранилища перед самой войной. В долгие годы советского строя эта колокольня была символом величия и всемогущества коммунистических идей, символом поверженного и униженного христианства.

Теперь эта же колокольня – символ страданий русского народа под игом коммунизма, экологический, культурный и духовный укор – но не себе, а мифическим, неведомо откуда взявшимся коммунистическим инородцам и нехристям.

К колокольне теперь ведет узкая насыпь, храм обновляется, жизнь налаживается...

Калязин – ровесник Москвы и потому имел в своей истории несколько примечательных страниц: здесь в своем походе за три моря останавливался Афанасий Никитин, здесь гонял и муштровал свои потешные полки Петр Первый.

Ныне город прозябает. Выбраться из него легко только в Космос – здесь установлен мощный радиотелескоп с диаметром рефлектора в 64 метра. А вот уехать по чугунке или шоссе также тяжело, как и в старые недобрые времена. Никакая рыночная экономика и правовой порядок не берут глубинную Россию: жизнь здесь устроена так, что все тотально должны нарушать тотально все правила. Автобусное и железнодорожное сообщения устроены так и таким образом, что беспроблемно уехать отсюда можно только глухой ночью. Как, впрочем, и приехать сюда.

Поездка по этим местам, от города к городу, очень напоминает знаменитую «Затоваренную бочкотару» Василия Аксенова: все та же бесцельность и бессмысленность пространства, как в «Степи» Чехова, все тот же диарейный поток сознания едущих рядом, все так же «и дорога пылится слегка, и уныло по ровному полю разливается песнь ямщика» не то с кавказским, не то таджикским акцентом.

Кимры (ст. Савелово)

Кимры расположены на противоположном, тверском берегу Волги почти напротив Дубны. По людности Кимры и Дубна очень близки, но по возрасту – Кимры со времен Ивана Грозного, Дубна стала городом в 1956 году, на четыреста лет позже.

Немногие города имеют свои вокзалы в Москве. Кимры имеют, хотя и самый затрапезный – Савеловский. Впрочем, Рижский вокзал стал еще задрипанней и скоро, говорят, вовсе будет закрыт: Кимры нам важней и дороже, а главное – ближе, чем Рига. Пора и Киевский вокзал переименовывать опять в Брянский, а Белорусский имеет шансы стать Смоленским или даже Можайским.

Кимры так и оставались бы Кимрами, славным городом кожевников и обувщиков, но в ходе индустриализации, в 1926 году, здесь разместили какой-то оборонный завод, мастеровой город стал пролетарским и советским. Слава богу, старая, левобережная часть сохранила свою старинную одноэтажную застройку, которой стоит полюбоваться. Сохранился здесь и драмтеатр, но, в отличие от Серпуховского, бездействующий.

Кимры – родина Александра Фадеева, одного из немногих честных советских писателей. Бывали здесь также и даже оставили следы А. Островский и А.Саврасов.

Талдом

Самой глухой угол Подмосковья. Глухомань сыграла злую шутку с городом: в 1918 году он первым назвал себя Ленинском. Когда после смерти вождя мирового пролетариата посыпались переименования в Ленински, Лениногорски, Ленинграды и т.п., стало как-то неудобно вспоминать первый город имени вождя – и городу вернули в 1929 году его захолустное название.

Макс Фасмер утверждает, что холуй, холоп, холостой, нахал и подхалим – слова однокоренные (а, по моему, еще и связанные с holy – святым, безбрачным, оскопленным) – были, стало быть, такие специфические дворовые, которых, по истечении срока службы и пригодности, ссылали на самые дальние выселки на доживание, а захолустье – это места, которые еще дальше поселений барских евнухов. Теперь холуйские поселения называются коттеджной застройкой, а мы все остальные прочие живем более или менее в захолустье.

Несмотря на то, что до Талдома всего 90 км от МКАДа и сюда проложена железная дорога, чувствуешь себя здесь как Папанин на льдине, потерявший связь с Большой Землей. Тем не менее, Талдомский район только кажется позабыт-позаброшенным людьми: эта территория и сам город насыщен военными. Здесь – мощная радио-релейная станция и множество других стратегических бездельников. Талдомские небеса чисты от ангелов и мыслей, но исписаны самолетными траекториями. Смотреть тут практически нечего, если не считать усадьбы Салтыкова-Щедрина в Спас-Углу. Ну, и, конечно, здесь знатная грибалка, только добраться сюда – убьешься.

Рыночная торговля по-провинциальски

Ну, не совсем рыночная – базарная.

Было время – и на колхозных рынках господствовало продовольствие, а по краям и ближе к заборам ютились промтовары да изделия кустарных промыслов. Теперь все наоборот: шмотошные палатки и развалы явно домиируют, а продовольственные ряды уже даже и не ряды, а штрих-пунктир.

Они очень разнятся и этнически: промтоварами торгуют ликане и центразики (лица кавказской национальности и представители Средней Азии, которая теперь называется более внушительно – Центральная).

Промтоварная торговля организована оседлым и номадным образом. Оседлые торгуют ежедневно на одном и том же месте и потому вынуждены снимать или покупать жилье в городе своей оседлости.

Номадная торговля кочует по замкнутому кругу: четверг и воскресенье – Кашин, суббота – Бежецк, понедельник – Калязин, среда – Сонково, вторник – Весьегонск, суббота – Кимры.

Понятно, что номады имеют больший оборот, но и несут большие расходы, а также риски, к чему в России все давно привыкли. Номады составляют 90% торговли промтоварами, оседлые – остальные 10.

Все эти города имеют железнодорожные станции, через которые осуществляется подвоз новых товаров.

Иначе устроена продовольственная торговля.

30-50% ее составляют опорные лавочки и киоски, торгующие «от базы», от централизованных поставок местного, но, главным образом, дальнепривозного производства: дыни, арбузы, виноград, бананы, цитрусовые, персики и т.п.

50-70% – местные производители (грибы, ягоды, молочная продукция, огородные культуры, картошка, свежая и вяленая речная рыба). В небазарные дни это – единичные очаги торговли, в базарные – нестройный и необорудованный даже весами ряд.

Помимо товаров за номадами и их кибитками вьются информационые вихри: межгородские, областные и общегосударственные слухи о предстоящих репрессиях, реформах и других притеснениях.

Собственно городские новости (перестановки во властях, сплетни, рецепты и т.п.) циркулируют в продовольственном секторе.

Прямого обмена информацией между номадными инородцами и местными бабулями нет, но есть устойчивый канал обмена – покупатели. Они же и поставщики информации для тех и других. По мощности информационный поток гораздо мощнее товаро-денежного, в здешних местах весьма скудного. Можно даже так сказать: при почти натуральном хозяйстве провинциальный базар вполне конкурентоспособен в сравнении с Интернетом и гораздо мощнее всех прочих СМИ, орудующих на местном информационном рынке.

Осмысленность всей этой торговли неочевидна, а эффективность торговли минимальна до неразличимости с нулем, но – все при деле и, главное, все включены в информационный базар, за который отвечать не надо. Утку здесь, пожалуй, не купишь, но запустить информационную утку может и волен всякий.

Пацан

Не клевало.

То ли червь совсем тощий и постный пошел, то ли рыба запуталась в длинных водорослях, то ли леску надо было другую, зеленую, а не эту, белую, которую под водой за версту видать. А, может, просто, прав дядя Коляй: в августе рыба сытая, снулая, ее никаким червяком не удивишь и на крючок не заманишь. И крючок нужен заглотыш, а к нам его опять не завезли.

По речке плавают ути, жирные, нагулявшие себе бока на нашей тине. А осенью они встанут на крыло и улетят к себе, в теплую сторону, а мы тут опять: уроки учи, в школу ходи, дрова таскай из сараюшки. Вот им бы здесь остаться, а мы бы полетели – так было бы правильней.

Жирная стрекоза села на рогоз. Говорят, на нее голавль хорошо идет, только у нас голавли не водятся. У нас вообще ничего не водится, кроме мальков да пескариков. Раньше, говорят, и окуни водились, и даже щурята, а теперь – который раз ловлю и все мимо кассы.

На нашей улице, что прямо от моста начинается, таджики дом строят, красивый, двухэтажный. Никто не знает, что там будет. Я за одним таджиком давно наблюдаю: он за три дня уже седьмой кирпич кладет. Так, глядишь, скоро весь первый этаж построят. В позапрошлом году этот дом ниже меня был, а теперь вон какой уже вымахал. Жаль, что люди так медленно растут, гораздо медленнее домов. И золотых шаров. И малины. Зато быстрее собак и кошек.

Еще немного порыбачу и пойду к дяде Витяю, в его матерскую. Дядя Витяй – сапожник, он чинит обувь, а еще сумки, ремни, мобильники, в общем все самое сложное. У него в мастерской сладко пахнет сапожным клеем и машинным маслом. Мы разговариваем. Дядя Витяй много знает и, если бы не запои, был бы у нас в школе учителем труда. Он и был, но его уволили за эти запои. А хорошо бы, чтобы он остался и стал нашим директором. А, впрочем, хорошо, что его уволили – у него теперь собственный бизнес, мастерская. Дядя Витяй уже старый, ему уже тридцать лет. А детей у него нет, он меня научит, а потом состарится и умрет и оставит мне свою мастерскую. А я, чтобы вдруг не остаться в школе каким-нибудь учителем, научусь у него запоям. Все говорят, что я очень способный.

Ну, все, пора сматывать удочку – так ни одной поклевки и не было. Наверно, надо на зорьке приходить. Только ведь вечером, когда темно – страшно, а на утренней – спать хочется. Во, бабы опять чего-то разорались:

- Вальк, ты на базаре-то нонче была?

- не-а, а что?

- да ты что?! Сегодня ж завоз

- стирку затеяла

- кто ж по средам стирает, Вальк? Непутевая ты все-таки

- что завезли-то?

- там сегодня умора. Ибрагимку-дагестанца знаешь?

- ну?

- стеринги привез, народ по земле валялся

- а что это такое?

- страмотища, особенно если на нашу задницу напялить

- иди ты!

И чего бабы у нас такие голосистые?

Вот и кончается лето. Скоро опять в школу. Раньше, дед Ляксей рассказывал, он после войны учился, в школе всего семь лет учились – и на свободу, взрослые. И – все. Потом – восемь, потом – девять. Зачем? Я однажды ненарочно разговор деда Ляксея с отцом подслушал. Они думали, я во дворе, а я в кладовке материну бражку пробовал – хмельная, там и сховался:

- что ты к Митяю с оценками пристаешь? Ты себя-то вспомни. Трудно наперед узнать, что в жизни пригодится, а что – нет. Но зато точно можно сказать: ничего из школьного по жизни ненадобно, даже таблица умножения. Я за всю жизнь так ничего не перемножил и не разделил – только складывать да отнимать приходилось.

Деду Ляксею бы моим отцом быть, а он лишь дед, значит – не главный. Завтра, если дождя не будет, с ребятами договорились на Сонькину Лучку пойти купаться. Может, в последний раз этим летом.

Околосвятые страсти

Князь Михаил Тверской, преданный и оболганный перед ордынцами московским князем Юрием, сыном Дмитрия Донского, приняв мученическую смерть в Орде, оставил после себя безутешную вдову Анну, ушедшую в тверской Софийский монастырь, а позже – в кашинскй Успенский монастырь, где и умерла, по нашему летоисчислению, в 1368-ом году.

В самый разгар Смутного времени, в 1611 году, княгиня явилась местному пономарю и потребовала содержать свои останки «честно», что выглядело очень своевременно и обоснованно.

В 1640-1650 годах церковь и самодержавие, пытаясь поднять свой весьма шаткий авторитет, провели целый парад канонизаций. В почетный список попала и Анна Кашинская. Царь Алексей Михайлович Тишайший самолично приехал в Кашин, чтобы засвидетельствовать нетленность ее мощей, что произошло 12 июня 1650 года.

Однако уже через 15 лет никонианская реформа отрицательно сказалась на святости Анны, пальцы которой были сложены двоеперстием. Извечно лукавая церковь усмотрела тление ее мощей. Анну разжаловали и только спустя прорву времени и благодаря невероятными усилиями местного священства Синод вернул Анне Кашинской святость в 1908 году.

24 января 1930 года было произведено публичное вскрытие раки: 6 тысяч свидетелей убедились – рака пуста, а религия – опиум для народа.

В наши дни мощи и богато украшенная рака святой Анны Кашинской покоятся в Вознесенской церкви в Кашине. Вокруг нее всегда много богомольцев, жаждущих исцеления или иного вспоможествования.

История продолжится, когда начнется восстановление бассейна «Москва» в столице.

Кашинский санаторий

Мощи многочисленных святых и живительные источники минеральной воды породили Кашинский курорт. В советское время здесь возник профсоюзный (считай, самый бедный, дешевый и убогий) санаторий, который так и застрял в советской эпохе.

Если у вас будет хоть какой-нибудь шанс не приезжать сюда, то постарайтесь воспользоваться им.

Городская топонимика как история

Большие города давно уже делают историю на собственной топонимике: Невский имеет свою уникальную историю, как и Арбат, Бродвей, Елисейские Поля или Рамбла.

Топонимика малых городов историю не делает – она ее хранит.

Ярославль произвел интересный эксперимент – каждая улица города восстановила все свои названия в хронологической последовательности. Это – очень честный ход, невозможный в Москве или Питере, недоступный в малых городах – городского бюджета не хватит на множество табличек.

Именно поэтому, по бедности, здесь сохраняются названия, возникшие в разные исторические эпохи, эпошки и периоды.

Взять, например, Кашин, где кварталы совсем маленькие, по 5-6 домов в ряду, а потому улиц – великое множество, около сотни:

Внеисторические названия (34)	Дореволюционные названия (10)	Названия советского романтизма (22)	Названия соцреализма (31)
Полевая, Бежецкая, Белозерская, Северная, Зеленая, Заречная, Правобережная, Рудинская, Переяславская Восточная, Песочная, Вонжинская, Южная, Больничная, Тверская, Луговая, Березовая, Бассейная, Южная, Дорожная, Майская, Привокзальная, Железнодорожная, Ключевой, Московская, Кашинская, Садовая, Перетрясовская, Безымянная, Кочный, Загородная, Кленовая, Овражная, Сиреневая	Судейская Апраксинская Слободы Новая, Введенская, Перетрясова, Конюшенная, Ямская, Кузнецкая, Петро-Павловская, Лягушкина	Красная, Кропоткина, Свободы, Интернациональная, Красные зори Просвещения, Курортная Обновленный Труд Льва Толстого, Луначарского, М. Горького, Профинтерна, Крестьянская, Красных Идей, Калязинская Штаб, Детская, 25-го Октября, Республиканская, Гражданская, Смычка 1-го Мая	Згибнева, Кункина, Терикова, Правды, Мирная, Советская, Тургенева, Самойлова, Нины Барсуковой Минеральная Ушакова, Калинина, Александры Петровой, Пионерская Комсомольская, Ленина, Победы, Мелиораторов, Чистякова, Краснознаменная, Гоголя, Красноармейская, Строителей, Карла Маркса, Заводская, Демьяна Кузова, Анатолия Угловского, Серафимы Корольковой, Геннадия Зайцева, Михаила Ушакова, Аэродромная

В ожидании

Райцентр одной из затерявшихся областей центральной России, не то, чтобы самый пыльный, но уж совсем окраинный: еще немного – и этот свет кончится, и начнется тот свет, земля неведомая, соседняя область.

Автовокзал, он же и желдорвокзал, он же когда-то был и аэропортом, но областные кукурузники уже лет двадцать не летают, бывшее летное поле поросло бурьяном, куда даже коз опасно выпускать. Нынешнее поколение окончательно выбрало пепси, и потому о самолетах судит только по новостным авиакатастрофам и американским фильмам – при таком раскладе и я бы предпочел пепси.

Мой автобус опаздывает – после недавних дождей дороги и улицы размыло, и теперь автобус, очевидно, ждет, когда они просохнут. Но мелкий дождь не дарит на то надежд.

В буфете продается разливное пиво.

- кружка грязная.

- где? – спрашивает брезгливая буфетчица и закрывает от меня грязный подтек еще более грязной рукой. Теперь подтек не видно, а на ее руки смотреть не хочется.

Если такое пиво выпить рано утром, натощак и после вчерашнего, то непременно согнешься пополам и потом долго будешь отходить, медленно выпрямляя покореженный стан и еще медленнее соображая: а где тут, собственно, ближайший туалет?

Основное достоиство этого пива – его нельзя пить залпом. Надо смаковать – меленькими и нечастыми глотками. Настырный напиток сует свой нос во все поры и щели моего нездорового тела: ага, вот печенка, явно с преувеличениями, а это кишки, довольно дряблые, это – желудок, невесть что, явно б\у и близок к списанию и по физическому и по моральному износу; аппендикса, конечно, нет, а двенадцатиперстная еще болтается, невесть зачем; с предстательной и поджелудочной все ясно – и уже давно. Я прислушиваюсь к донесениям вездесущего пива и удивляюсь его дотошности и проникновенности в самые интимные подробности организма.

Из бывших стеклянных дверей сильно дует: верхнее стекло метр на два было выбито также тщательно, как и нижнее, метр на метр.

Этот закон мы проходили, когда у меня была ангина, в феврале 57-го, и поэтому я его не знаю, но именно согласно этому закону дует всегда из холодного в теплое и никогда иначе. Довольно гнусный и несправедливый закон. Впрочем, у нас все законы такие. Когда их принимают или открывают, о чем думают?

Чтобы дуло не в грудь, а в правую щеку (она сегодня слабей выбрита, а, если честно, я вообще забыл про нее, когда брился), я переменил позу.

Прямо передо мной оказался огромный стол.

Сосредоточенный на чем-то и на вид, кажется, трезвый мужчина (что всегда подозрительно в рабочее время) водружал на стол непомерный кусок толстенного, не менее полусантимера, стекла неправильной ампирной формы.

Затем он достал алмазный стеклорез и типичную рулетку стекольщика, долго-долго примерялся, отходил к выбитым дверям и сопоставлял свои расчеты с реальностью, наконец, отважно и даже мастерски провел режущую слух черту по стеклу.

Подоспел помощник – ну, этот в полном порядке, после вчерашнего, в отличной форме, когда ничего не хочется и не соображается.

Помощник беспомощно смотрел, как мастер, простукав снизу стеклорезом в нескольких местах под чертой, резко рванул кусок стекла.

Стекло обломилось, но не по прочертанной прямой, а по очень затейливой дуге.

В остаток стекла верхняя часть двери явно не помещалась – это было настолько очевидно даже мне, что пришлось идти еще за одной кружкой, теперь уже достаточно чистой.

Оставив большой осколок в покое, мастер принялся вымерять нижнее стекло, чтобы мне или кому-нибудь еще по ногам не так дуло.

- когда же они обедают? – в недоумении подумал я, и, будто прочитав мои мысли, мастер с подмастерье бросили работу и пошли обедать, пока я буду пить третью.

После обеда вычисления продолжились.

Мастер откроил от неровного куска ровно метр на метр, при этом стекло каждый раз ломалось именно по надрезу алмазом, а не абы как.

Подмастерье бережно отнес готовое стекло к двери, примерил – все было как влитое – отставил стекло чуть в сторонку, обложил его черно-резиновой прокладкой и стал вставлять.

По-видимому, в обед он выпил что-то не то.

Стекло выскользнуло из его рук, и теперь уже не фигурные осколки, а мелкие дребезги разлетелись по железобетонному полу.

Мастер даже не вздоргнул – как знал.

Он положил на стол оставшийся большой осколок, вынул из нагрудного кармана бумажку, внимательно изучил ее содержание и ловко, в четыре резких удара, как на бильярде, вырезал из него прямоугольник 30Х50.

Пришлось взять очередную, чтобы увидеть, чем все-таки дело кончится.

Подмастерье, собрав и отнеся на помойку все свои дребезги, а также обрезки работы профессионала, почтительно подошел к мастеру, аккуратно завернувшему 30Х50 в пеструю от рекламы газету.

- отнесешь к Ниловне: я ей обещал форточку.

Автобус так и не пришел, и я понял, что и сегодня опять никуда не уеду.

Август

Это август отлетает,

желтый август, синий август.

паутиной время тает –

месяц поздний, месяц Фауст.

Маргаритки, Маргариты,

Потерявшие невинность,

По ночам – метеориты,

косы остры, ночи длинны.

Грай грачиный нарастает,

звездопады, звездопады –

счастье тем, кто их считает,

что ж мы, старые, не рады?

И шуршит листвой опавшей

шаг тяжелый и усталый,

пролетели годы наши –

как их мало, как их мало!

Дивеево

На восток от Москвы до самого Нижнего, до Волги идет агропустыня: на четырехстах километрах один рыбхоз и две птицефабрики. Все остальное – леса, бурьян, пустоши да военные зоны. Мерзость хозяйственного запустения с коммерческим уклоном. Жизнь жмется жалкими домишками к дороге, часть уже заколочена или сожжена. Там, где нет деревень теплится пунктиром торговля: свежие и консервированные дары леса. Вообще, осенняя торговля в России идет с заметной робостью: сейчас продам, а вдруг потом самому нечего будет есть? Почти восемь столетий эта земля не знает войн – случай для Европы просто невероятный. Отчего же эта земля так разорена и не освоена?

Огромный Нижний Новгород все также по-пролетарски непригляден, как и в советское время, но теперь еще и забит машинами. Кручи Оки и Волги лишь слегка компенсируют эту жизненную неурядицу неустроенность.

Зато за Окой начинается совсем другая страна.

По разному можно относиться к православию, христианству и вере вообще, но благодать Дивеева очевидна.

Она – и в пышности и красоте храмов и других монастырских построек, и во внутреннем их убранстве, и в звонком и чистом колокольном звоне, и в особых цветах неба и солнца, и в золотом свете куполов, приветливых взглядов, улыбок, кивков и поклонов, в райской плодоносности садов, ягодников, огородов, цветников. Благодать разлита в делах людских – резьбе по дереву, вышивке, ковроткачестве, бесчисленных гостиничках вполне европейского класса, трапезных, паломнических центрах. Благодать – в сильных и обильных источниках необычайно вкусной воды, в купальнях и ключах прозрачного чуда.

Дивеево сегодня – не то село, не то поселок, не то город около 30 тысяч жителей. Здесь покоятся мощи Серафима Саровского, основательницы здешнего женского монастыря св. Александры и еще пяти или шести святых и великомучеников. Особая святыня – Богородицкая канавка, начатая еще Серафимом Саровским и представляющая собой узкий неглубокий ров, по внутреннему краю которого проложена дорожка с перилами. 800 метров, на которых надо 150 раз прочесть молитву «Богородица Дево, радуйся…». Канавка эта ограничивает последний, четвертый удел Богородицы на Земле, за Иерусалимом, Иверией и Афоном.

Все это сильно обросло легендами и мифами, чудесами и приметами. Так, старые монахини утверждают, что каждую ночь в половине четвертого Богородица невидимкой обходит свою канавку и, если удастся почувствовать ее присутствие, с ней можно пообщаться. В монастыре к тебе может подойти монахиня и попросить сделать что-нибудь: оборвать огурцы, отнести тяжесть или еще какую полезную мелочь. Можно и самому попросить себе работу в помощь монастырю – не откажут.

Далеко распространяется и расстилается дивеевская благодать: в полях все зреет и плодоносит, полно людей и техники. Сады ломятся от яблок и других фруктов. Дали, дали неоглядные, дорога стрелой режет холмы. Ажурные перелески и кисея березовых тонких полос, устланных мелкими подберезовиками. Гуща темных муромских лесов. И глубокое и радостное ощущение обитаемости земли, присутствия в нем человека не как «производительной силы», налогоплательщика или, не дай бог, единицы электората, а как носителя искры Божьей на этой планете.

Я уже давно заметил – всякому доброму гению места рядышком непременно оппонирует злой гений.

Всего в двенадцати километрах от Дивеева, но уже в несчастной и злосчастной Мордовии расположен город Саров. В 1939 году бестрепетная и богохульная, кощунственная рука всесильного Берии превратила Саровскую Пустынь, предназначенную Богородицей во спасение мира и намоленную Серафимом Саровским и другими монахами и святыми, в военный завод и зону ГУЛАГа. Так возник жуткий по своему значению для мира Арзамас-16. В 1991-1995 годах город переименовали в Кремлев, но все-таки сообразили, насколько это название четко определяет миссию Кремля на Земле и придумали название Саров.

В годы войны завод выпускал реактивные снаряды для катюш, а в 1946 году прямо в монастыре разместился центр ядерных исследований, ныне Федеральный ядерный центр РФ с НИИ экспериментальной физики, где работали Сахаров, Харитон и многие другие выдающиеся ученые.

Источник, на котором зиждилась Саровская Пустынь, забетонировали. В конце 90-х, согласно местной легенде, наряду охранников, дозором обходившему запретку, явился Некто (предположительно, сам Серафим Саровский) в белых одеждах, ударил посохом оземь, и забил мощный источник, теперь он хорошо оборудован и называется Источник Серафима Саровского или просто Цыгановка (по ближайшей деревеньке): я купался в этом живительном месте и должен сказать, что это – восхитительное действо с очевидным приливом сил и бодрости.

Саров – родина первой советской атомной бомбы, здесь же была разработана водородная бомба, та печально знаменитая «кузькина мать», что потрясла весь мир во времена Хрущева.

Вот текстовая выдержка (с небольшими сокращениями) из телепередачи на канале «Культура», посвященной испытанию первой атомной бомбы на Семипалатинском полигоне, событию, 60-летие которого мы будем празднично отмечать всей страной в следующем году:

«Ровно в 7 часов утра 29 августа 1949 года полигон вспыхнул ослепительным светом. СССР успешно завершил испытание первой атомной бомбы. Для проведения испытаний атомной бомбы на полигоне были подготовлено опытное поле радиусом 10 км. В центре стояла металлическая башня высотой 37,5 м с лифтом для установки РДС-1.
Для изучения воздействия ядерного взрыва на опытном поле были построены отрезки тоннелей метро, фрагменты взлетно-посадочных полос аэродромов, размещены образцы самолетов, танков, артиллерийских ракетных установок, корабельных надстроек различных типов. Для перевозки этой военной техники понадобилось 90 железнодорожных вагонов. Для приборов на полигоне было построено 44 сооружения и кабельная сеть протяженностью 560 км. Строили 2 года.

В ночь на 29 августа 1949 года, при окончательной сборке заряда, произошел неприятный эпизод: При переносе детали из плутония сборщик уронил ее и повредил. Это вызвало шок у сборщиков и контролирующих сборку! Заместитель Берии строго спросил Ю. Б. Харитона (ответственного за подготовку заряда к взрыву): «Допустим ли этот дефект?». Харитон, внимательно рассмотрев дефект, ответил: «Допустим». «Тогда запишите и распишитесь!» — требовательно заявил генерал.

Участник испытаний испытания Д. А. Фишман вспоминает:
«В последние секунды перед взрывом были приоткрыты двери [командного пункта]. В момент „ноль“ все увидели очень яркое освещение земли и облаков. Яркость превышала солнечную в несколько раз. Было ясно, что взрыв был успешным! Все выбежали из помещения и взбежали на бруствер, ограждающий КП от прямого воздействия взрыва. Перед ними открылась чарующая по своим масштабам картина образования огромного облака из пыли и дыма, в центре которого полыхало пламя!»
(по информации npc.sarov.ru/issues/sarovbook)

Берия, лично присутствовавший на испытании, не сразу доложил Сталину, а сначала спросил человека, бывшего свидетелем американских испытаний:

- похоже, как у них?

- точно так же!

Потом мы на своей земле еще долгие годы вели гражданскую ядерную войну: на Южном Урале и в Семипалатинске, на Новой Земле и в Якутии, еще и еще где-то, уничтожая собственных людей и собственную природу и – ликуя при виде этих жертв и разрушений. Если радость ученых еще объяснима – они догоняли и перегоняли американцев в разработках, если радость вояк также объяснима – ведь шла холодная война, то почему молчали мы, гуманитарии, и почему так долго молчала наша совесть?

Теперь мне стала понятна трагедия мордовского народа.

Русские имеют не только славянские, но и угорские корни, и самый мощный угорский замес – мордва. В первые послевоенные годы мордву гнали на севера – не спасая от голода, как им говорилось властями, а подальше с глаз долой, чтоб освободить их землю для запреток, секреток и лагерей. Я встречал мордву и на Канином Носу, и в Карелии, и на севере Ленинградской области: покореженные, изломанные, генетически неустойчивые, падкие на пьянство и неведомые болезни.

От Дивеева до Арзамаса около 60 километров. Арзамас открывается впечатляющей панорамой с храмовыми доминантами белого камня. Эта панорама обладает несомненной иерусалимностью – такая же открытость и принадлежность небу, только скромней. Вознесенский собор в Арзамасе построен, как и московский храм Христа Спасителя, по случаю победы над Наполеоном, только гораздо быстрей и, разумеется, более красив – уродство Тона усилено уродами Церетели и железобетоном от Лужкова, трудно найти более неудачное сооружение. Внутри Вознесенский храм расписан группой художников первой в России провинциальной школы живописи (1802-62, т.н. арзамасская школа, основанная живописцем А.В. Ступиным). Этой школе принадлежал известный художник-передвижник Перов. Здесь и традиционная иконопись и очень хорошо сделанная монохромная живопись – редкое для православия явление.

Основан город был в 1578 как крепость (вероятно, на месте древнейшего поселения мордвы-эрзя, разорённого в 1366 булгарским князем Булат-Темиром), на месте, которое называлось Мордовское Арзамасово городище. По другой версии город берет начало после взятия Иваном Грозным Казани: здесь была построена деревянная крепость с башнями, в 1555 г. в Арзамасе сооружён мужской Преображенский монастырь. Название города произошло от мордовского личного имени Арземас (Арзамас, Орземас), которое неоднократно встречается в писцовых книгах и других источниках 17 в. В основе этого имени мордовское эрзянское арсемс, мордовское мокшанское арьсемс – "думать, желать.

Арзамас, Желанный, старинный купеческий город, тоже был пролетаризирован и индустриализирован, но сегодня он быстро возвращает себе свой – неповторимый и человеческий – облик.

По дороге

На дорогу думы мои брошены,

Осень снова трогает до слез:

Кружит листопад осенних грошиков,

Золотые россыпи берез.

У обочин бабушки с картошками,

Паутинка будто канитель,

Грибники с тяжелыми лукошками,

И туманов утренних купель.

Столько ласки в солнечном сиянии,

Столько неги в ситце облаков,

Все известно – точно и заранее,

Ко всему смиренен и готов.