Взгляд со стороны

Каковы, на Ваш взгляд, возможные перспективы пространственного и территориального развития России?

Лев.: Я – географ, причём географ-теоретик, поэтому мой ответ может показаться несколько теоретичным. Я всю жизнь ездил по нашей стране, много путешествовал, и одна довольна необычная мысль пришла ко мне только этим летом. Я ехал из Москвы в Дивеево (это через Московскую, Владимирскую и почти всю Горьковскую область, на границу с Мордовией). Эти места уже 700 – 800 лет не знали войны. В Европе представить невозможно, что какого-то куска земли за такой период времени не коснулись войны, какие-нибудь разорения, набеги. А тут несколько столетий мирной жизни, и земля не тронута, неосвоена. Никакой хозяйственной деятельности. Если на дороге появляется кто-нибудь что-нибудь продающий, то это грибы, ягоды. Поля стоят пустые. Меня это так потрясло. Вот мы говорим: «староосвоенный центр страны». Но он абсолютно неосвоен.

То есть заселены и используются города, а остальные территории?

Лев.: А всё остальное – брошено и в запустении. По Европе едешь – социальная инфраструктура развита повсеместно. Тут же ничего нет. Лес либо пустошь. Какая-то инфраструктура есть, но – инженерная, а не социальная: трубопроводы идут, линии электропередач. И это мы называем хозяйственным освоением? Мне показалось, что у нас огромный ресурс неосвоенной территории. Тут надо осваивать и осваивать, вживаться и вживаться. Это общее впечатление.

Вообще-то, я работал всегда по окраинам страны: Западная Сибирь, Якутия – там нет ничего, оно и понятно. А тут земля долгого, тысячелетнего проживания одного и того же этноса. Богатейшая земля. В таком, невероятном для Европы, ритме жить…что-то здесь не так.

Если вы помните, заселение Поволжья, Северного Кавказа, Северного Причерноморья во многом шло благодаря немецким крестьянам. Потом, когда мы в конце 19-ого века совсем уж стали их обижать, они просто встали на крыло и уехали в Америку. Канзас, Айова, Колорадо в некоторой части Кентукки и другие штаты Среднего Запада подняты немцами, но немцами не германскими, а нашими. Они привезли в Америку замечательные сорта пшеницы, агротехнику отсюда, из Поволжья. И сейчас это такие мировые бренды: колорадская пшеница, канзасский подсолнечник – и это всё немцы.

Вот я думаю, если у нас не хватает сил вступить в Евросоюз, то попробовать этим боком попасть в него. Предложить им эту территорию. Ведь была же идея у Столыпина, чтоб Россия кормила весь мир, и более того, она была почти претворена. Русское зерно, русское масло, русские сыры, русская тушенка и много чего русского – мы этим завоевали мир. Во время Первой мировой Россия поставляла в армии Антанты тушенку: была такая дневная норма – фунт мяса. Русский фунт – 410 граммов. И тушенка эта была так популярна, что стала мировым стандартом всех консервированных продуктов вообще – «условная банка». Только никто уже не помнит, что это наш, русский фунт, отличающийся от английского фунта в 456 г.

Так вот, Россия могла бы предложить Европе, кстати, не только продовольствие, а ещё и биотопливо. И это не какие-то дальние земли: Австралия, Аргентина. Это – вот оно, рядом, доступно. Сельскохозяйственная продукция плоха тем, что она не транспортабельна: либо она дешевая, либо скоропортящаяся. Здесь, у нас, можно организовать доставку и обеспечение продовольствием Европы, а, может быть, и не только Европы. И в этом свете Самарская область – почти идеальный объект для и агрокультуры, и для аквакультуры. До сих пор у нас аквакультуры практически нет. Мы только ловим рыбу. Нет культуры рыборазведения, разведения пресноводных моллюсков и ракообразных: пресноводные креветки, пресноводные устрицы, пресноводные мидии, разведение съедобных и кормовых водорослей. Это огромный комплекс, в мире он бурно развивается. А мы, как и 800 и тысячу лет назад, неводами ловим рыбу. Река, в отличие от моря, дает возможность иметь пресноводную рыбу, которая почти по всем параметрам гораздо лучше и богаче, чем морская рыба.

Я знаю, что здесь, в Тольятти люди на своих участках выращивают дыни и арбузы, виноград. Сады великолепные, яблоки, груши. Тут земля вообще благодатнейшая, нужен только труд. Но не на своих 5-6 сотках, а труд товарный, который даст товарную продукцию, а не только себе на стол. Это возможное направление развития Самарского региона.

А какие направления развития региона можно ещё выделить?

Второе направление – то, что можно было бы назвать постиндустриальным развитием. Развитие рекреации, туризма, рассчитанных не на приезжих туристов, а на местное население. Реально можно рассчитывать на очень большой внутренний людской потенциал. Развивать постиндустрию – это значит развивать местный туризм, местную рекреацию, релаксацию и другие ре-деятельности. Жить в Жигулях и не иметь видового туризма отдыха.

В той же Калифорнии, которую я очень люблю и хорошо знаю, любой живописный пригорок – это пикниковая зона. Всё очень чисто, никогда там не бывает мусора. Кипит веселье: дети играют, взрослые не только едят и пьют, а ещё и прогуливаются – это хороший полноценный отдых на природе. При этом всё оборудовано, ничего не загрязняется.

Даже в городах много подобного рода мест, где можно отдохнуть с видом на океан или в горном парке. Любой хороший уголок отдается под пикниковую площадку. С землей на побережье очень напряженно, но выход всегда находится – это прогулочные дорожки, в первую очередь. Вот представьте себе, Пасифик Гроув, город в 15 тысяч. Бывает там такое явление – закат Солнца и восход Луны одновременно. И все 15 тысяч выходят к океану. При этом кто-то бегает, кто-то на велосипеде ездит, кто-то просто сидит и наслаждается зрелищем. Мы же никогда не видим красивых мест своего города. Не потому, что они у нас плоские и застроенные – мы об этом просто не думаем.

А ведь здесь таких мест много рядом с плотиной, на том берегу Волги – смотровые площадки, например. Сделайте их пикниковыми зонами! Это второе направление развития данной местности, которому я дал всего один пример.

И третье направление. Оно держится на очень высоком научно-образовательном потенциале области. В этом смысле, Самарская область выглядит, по сравнению с соседями, эдаким плато. Ульяновская и Пензенская области, Мордовия и другие – небольшие образовательные, научно-исследовательские, проектные холмики. А у вас – плато! Достаточно высокое, почти как Тибет. А всё остальное окрест – равнина и пустыня Гоби. Этот потенциал является мощным, а главное, реальным ресурсом области.

А теперь старая, давно известная, но, почему-то, никак не эксплуатируемая в нашей стране идея: вот есть три направления. Теперь надо сплести их «в косичку» так, чтобы не расплетались, чтобы всё это было достаточно взаимосвязано и взаимовыгодно. Основной принцип – взаимная выгода субъектов этой «косички». Называйте её кластером, ТПК, называйте, как хотите. Важно то, чтобы это было взаимовыгодно. Яркий пример: город Беркли. Это университетский город – один из основных поставщиков молока на всю Калифорнию.

За счет чего организована эта связь?

Лев.: Все новейшие технологии переработки молока, расчеты рациона питания – всё это делалось на базе университета Бёркли. А реализовали фермеры. При этом многие, кто работает в Беркли, участвуют в этом молочном бизнесе не только как разработчики, но и как акционеры. Прямой интерес. Я знаю, например, что у ТАУ есть огромный опыт работы с агропромом. Но этот агропром в Кинеле, а вовсе не на местной базе.

А где-нибудь в России вы встречались с такого рода кластерными проектами?

Лев.: У нас реализация именно кластерной системы сопряжена с одной очень важной, особенностью нашего общества – буквально тотальным недоверием друг другу, основанном на том, что все тотально друг друга подставляют. Считается особой доблестью именно партнёра, а не конкурента, «кинуть». И эта ментальная особенность наша затрудняет формирование подобного рода кластеров постольку, поскольку кластер строится, прежде всего, на взаимном доверии. Опыт формировании кластера в нашей стране я имел. Это было в тех местах, где люди живут как бы на острове. Им деваться некуда. Они вынуждены доверять друг другу. Более того, если ты обманул, тебя тут же пришьют, никто и не заметит. Понятно, что это весьма ограниченные возможности самого кластера, понятно, что сами они миниатюрные и даже карманные.

А вот в размерах Тольятти – я честно могу сказать, что сильно сомневаюсь в наличии оснований и предпосылок. Хотя… например, если ваши предприниматели будут иметь единую образовательную базу, единый строй понятий, если они будут проводить совместные мероприятия, если они будут говорить друг с другом на одном языке, в одних понятиях, если у них сформируется единая мораль и то, что называется common vision (единое видение – прим.ред.) – вот это могло бы стать основой формирования доверия друг к другу, вследствие чего могут формироваться связи на доверительной основе. Ну и, конечно, там должна быть взаимная выгода.

В этом отношении образовательные структуры могут стать ядрами формирования вот этого делового доверия, организуя здесь бизнес образование. Кстати, одна из форм бизнес-образования, которая не только доступна, но и адекватна, это бизнес-инкубаторы. Проведение курса MBA должно стать повседневной практикой. Такой же повседневной практикой должны стать бизнес-инкубаторы. Кстати, в Америке бизнес-инкубаторы, как правило, держатся на университетах, где есть и помещения, и компьютерное обеспечение и кадры, которые могут вести занятия. И университеты заинтересованы в том, чтобы бизнес-сообщество данного города или региона жило в мире, взаимопонимании и ко взаимной выгоде.

Когда вы говорите о создании этой среды и, собственно, работе с предпринимателями, скорее речь идёт не о каких-то стандартизированных формах подготовки, ориентированных на диплом, а о возможности создания перманентной среды, которая завязана на образовательном учреждении?

Лев.: Бизнес-инкубатор – это формирование бизнесов, как правило малых или средних. Приходит к вам несколько людей с какой-то полупрозрачной идеей, а выходит команда, вооруженная знаниями, распределенная по функциональным местам в этом бизнесе, с пакетом стартовых документов, с отработанными технологиями и почти всегда со связями с внешним миром. Потому что в бизнес-инкубатор приглашаются в качестве преподавателей, консультантов экспертов те, кто потом могут стать их партнерами: поставщиками, потребителями. Новой команде же надо войти в бизнес-среду. Поэтому бизнес-инкубатор так и строится, чтобы они были не просто сколоченная команда, а чтобы они попали в систему, на точную грядку, нужного калибра.

Многие бизнесы строятся сетевым образом. А стало быть, надо готовить много однотипных команд, при этом одной из самых приемлемых организационно-юридическо-финансовых форм является франшиза. Стало быть, их можно запускать в инкубаторе чуть ли не десятками. И ваши крупные бизнесы должны догадаться, что сеть надо формировать вот таким образом, через бизнес-инкубатор. Но, наверное, их надо подтолкнуть на эту идею. Гораздо лучше использовать для этих целей образовательные структуры. Это более адекватно.

И, конечно, есть ещё одна функция и образования, и НИОКРа – это консалтинг. Но у нас, к сожалению, и образование, и НИОКР сами нуждаются в консалтинге, как выйти из производственной идеологии на рыночную, как уйти от производства продуктов к производству товаров.

Во всём мире основные консалтинговые фирмы либо держатся на университетах, либо выросли из них. По-моему, знаменитая «Boston Consulting Group» выросла на Массачусетском технологическом институте. Сейчас это безусловный мировой лидер.

Вопрос другого плана. Как Вы видите ситуацию и перспективы развития образовательных структур, образования? Одна из линий, которую Вы назвали, это привязка к местным интересам и развитие действий на территории. Какие есть ещё перспективы развития?

Лев.: У нас в стране есть явный аутсайдер в движении от советской экономики – это медицина. Образование, всё-таки непмного продвинулось. В медицине же ничего не происходит. В образовании происходит, но происходит медленно. Нельзя сказать, что мы стоим на краю пропасти, мы уже в свободном парении, мы уже летим. По всей стране тотально недоборы в вузы, потому что вузы даже не успевают реагировать на такую предсказуемую, очевидную вещь, как демографическая ситуация. Но это только одна и самая простая вещь.

Всю систему нашего образования, как ржавчиной проела коррупция. Снизу доверху, везде, повсюду.

Почему так? Это защитная реакция системы на то, что у них плохо с финансами? Или это что-то другое?

Это связано с тем, что у нас уж очень большой разрыв между теми, кто преподает, и теми, кто по этой профессии работает в бизнесе или науке.

И третья проблема – она специфичная, глубинная, которую из-за того, что она глубинная, никто не замечает. Мы утеряли онтологию образования. Мы не знаем, что делаем. Есть накатанный путь: курсы, организация педпроцесса, выпуск студентов. «Производство» идет. Но мы совершенно забыли про значение всей системы образования. Я уж не говорю про функции. Это настолько далеко теперь от нас, мы об этом не задумываемся.

У меня есть не более, чем догадка, и это не строит онтологию образования, но это некоторый другой взгляд на то, для чего нужно образование вообще. Общество никогда не было и никогда не будет равноправным, равномерным. Оно всегда будет разбиваться на те или иные страты. Есть несколько схем или теорий, как они разбиваются, но я возьму самую распространенную. Ален Турен – французский социолог, ученик Бурдье и М.Фуко. Он утверждает, что социум делится на социальных акторов, социальных агентов и социальные жертвы. Как пример – мир одежды. Кутюрье – социальные акторы, те, кто следует моде – социальные агенты, жертвы – у которых нет возможности следовать этой моде. Но вообще, если вы возьмете любой социум, вы обнаружите там лидеров, основную массу и группу отщепенцев, изгоев, аутсайдеров. Лидеры, пелетон и отстающие.

Образование построено так и таким образом, что за всю историю своего существования, по сути, только этим и занималось. Оно проводило эту сегментацию социума. И вы можете по ТАУ тоже сказать, что вот есть лидеры, вот общий контингент, который достаточно благополучен, но он ничего из себя в сущности не представляет – это агенты, и есть отстающие от пелетона.

Таково назначение образования как стартового разделения социума, и это назначение было во все времена и будет в будущем.

И ещё один вопрос. Вы же писатель, Вы пишете, много книг опубликовано. Что для Вас писательство? И какую книгу Вашу Вы считаете лучшей, любимой?

Лев.: Любимой нет. Более того, самое неприятное, когда книга всё-таки напечатана, ты понимаешь все её недостатки, что в ней плохо. И становится стыдно. У меня уже издано более 20-и книг, а написано больше ста…наверняка больше, давно больше ста. В общем-то, писать я начал довольно рано. Во втором классе написал первую пьесу. Но я очень долго считал, что плохо пишу, поэтому никогда не рвался печататься. Кроме того, я писал вещи, которые не печатают, но за которые сажают. Однажды я так чуть не попал в тюрьму. В 1979 году написал рассказ «Баррикада» о том, как человек после очередного повышения цен на водку вышел на Красную площадь с ломом и стал строить баррикаду. Кончилось всё тем, что рухнула советская власть, в Россию были введены войска ООН, но к 2000 году Россия победила всё-таки на продовольственном рынке, вытеснив США с европейского рынка продовольствия. То есть вся эта перестройка была спрогнозирована в рассказе. Недавно я восстановил «Баррикаду» на своем сайте, случайно найдя рукопись. Меня стали вызывать на Лубянку, там другие ещё тексты были, но, когда они дошли до рассказа «Баррикада», они при мне совершенно спокойно сказали друг другу: «Нет, это сумасшедший, не надо его никуда».

Если вернуться к писательству, то первые шаги, при чём это были статьи, но не журналистского толка, а писательского, пошли в конце 80-ых годов. Были публикации в журнале «Природа», в «ЭКО» и в других изданиях, в тех же «Известиях», в провинциальной прессе. Я писал довольно много, гораздо больше, чем сейчас, разного рода текстов, но, когда я уехал в Америку, у меня появилась огромная масса свободного времени. Я много путешествовал, проехал 30 штатов за эти годы, не считая того, что я каждый год в Россию летал, в Европу, в Мексику, в Канаду. Меня много печатали, а это заставляло много писать. А сейчас уже это как стиль, образ жизни, сейчас это уже как некоторая норма. У меня на сайте ежемесячно появляется 15-20 новых текстов, это то, что помещается на сайт. Не обязательно там писательский труд, часто там бывают научные статьи, очень много публицистики, я как журналист очень интенсивно работаю: публикации идут практически каждую неделю. Я веду три рубрики в одной газете и, кроме того, ещё печатаюсь в разных изданиях. Например, в «Вопросах философии» за ноябрь месяц будет интервью с Владимиром Лефевром. Это выдающееся интервью, потому что Лефевр сформулировал несколько выдающихся идей.

Формируется кортеж «учебников»: «Реальность и действительность истории», «Шпионская школа» (о русском языке), «Краткий курс элементарной философии», написана, но безнадежно застряла «Моя география» – знакомые мне и известные учебники написаны не человеческим языком, а как железом по стеклу. И к тому так и таким образом, будто все станут после этого учебника историком, филологом, философом, географом… Неинтересно осваивать такой учебник и такой предмет.