Петровичи

У нас в семье три Петровича. Александр Петрович, общий любимец и разнесчастный человек, уже давно умер и похоронен в семейной ограде на Кузьминском кладбище.

Виктор Петрович Козочкин и Юрий Петрович Вишняков в этом году отмечают свое семидесятилетие.

С годами дни рождения, особенно круглые даты, все более напоминают репетицию поминок. И даже наливать стали не как всем, а по рюмочке, с кусочком хлебушка и тоненьким селедочным ломтиком. И внимательно следят за здоровьем, которого давно уже нет, а есть воспоминания о былой силе и удали, о сумабродствах и глупостях лет и зим давно прошедших.

Я постараюсь избежать в своем рассказе поминальных мотивов (ах, какие хорошие были люди!), сопоставлений, поисков сходств и отличий в духе «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, где подо все и подо всех подведен моральный пьедестал) и некрологического перечисления дат и заслуг. Для меня они – и родственники и родственные души, каждый по своему, и мой рассказ – лишь выражение благодарности им за многолетнее общение.

Петрович-старший (потому что женат на моей старшей сестре) – пример (а для меня и укор) семьянина, никогда не забывавшего, что семейные ценности – прежде всего и превыше таких, казавшихся неоспоримыми, как служение отечеству, верность идеологической крыше, офицерское товарищество. Забота и переживания за жену и детей, когда у тех возникали трудности, порой трагические, были всегда полными, с самоотдачей и самоотверженностью, присущей лучшим представителям армии во все ее времена.

Уйдя в отставку, Петрович-старший вернулся к своим крестьянским корням, стал хозяйствовать и, по мере обрастания хозяйственной независимостью, стал терять последние связи с государством, на чьем поприще оттрубил всю свою жизнь. В общем-то он никогда не кипел любовью и страстью к этому самому Отечеству, которое любит жертвоприношения, но само скупо не то, что на ласку, но и на простую благодарность. Ныне для него новости – лишь повод и причина обругать всех этих неумех и негодяев, что оседлали страну и сосут, сосут из нее последние соки.

Не обладая осведомленностью – а откуда ей быть при тонюсеньком потоке информации в нашей деревенской глуши – он вынужден не знать, но догадываться об истинных подоплеках происходящего. Анализ, разумеется, небезучастный, составил основу его интеллектуальной жизни. И он, и все мы имеем право на предвзятость и необъективность анализа: во-первых, мы – не боги, носители объективных истин, а, во-вторых, те, кого мы пытаемся анализировать, к нам относятся явно предвзято, считают нас полными идиотами и ни в грош не ставят наше мнение, считая свое – единственным и непогрешимым.

У Петровича-старшего сложилась благополучная старость, которую он несомненно заслужил: дети выросли, выросли и внуки и вот-вот дадут новые почки и ветви жизни, в доме все слава богу, не бедствуют и не бьются над каждой копейкой, дом открыт, хлебосолен и гостеприимен, закат ровен и чист и не обагрен никакими грозными сполохами. Да, многое уже ушло и не вернется, но – совесть чиста, и мысли ясны, и даже хвори – понятно, откуда и зачем…

Ту же дистанцию преодолел и Петрович-младший. Преодолел на скоростях и напряжениях, находящихся на грани возможностей этого сильного человека. Однако не физические нагрузки и преодоления себя надорвали его. Нравственная трагедия – вот главное содержание этого горького, до пронзительности горького спектакля. Королем Лиром неохота быть никому, еще горше – когда тебя им делают, совсем погано – когда нет третьего ребенка, который принесет облегчение избавление от вероломства и неблагодарности старших детей. Нет, не будет здесь доброго и нравоучительного конца: все будет тяжело и плохо и никто ничему не научится и никто не выйдет из этой мрачной круговерти очищенным для жизни достойной и честной. И никто не выйдет на поклон, и зрители разойдутся, разочарованные и со слабо скрываемым облегчением: наконец-то все это кончилось.

Мы все живем в единой реальности, говоря научным языком, континуальности, непрерывности бытия и пространства. Но при этом каждый из нас создает ля себя и свою, отдельную реальность, куда пускает других, что родных, что незнакомых, лишь на порог. Как ни странно, но этот внутренний мир – не только реальность, но и единственная наша истинная, подлинная (=вымученная) реальность, а та внешняя и объединяющая нас реальность – лишь декорации, лишь слабые тени истинного мира, заключенного в нас.

И только с порога я вижу эти миры, в которых все более замыкаются и окукливаются оба Петровича.

С годами мы перестаем заботиться о будущих и предстоящих шагах, карьерных или еще каких. Теперь мы всматриваемся в пройденный путь, но не как биографическую лестницу, строго говоря, теперь бессмысленную и даже неинтересную. Мы видим, как менялись наши представления о жизни, образ нашей жизни, мы сами. И эта образная траектория – и есть наш жизненный путь, мы это постигали и строили в себе и теперь перед каждым из нас – возможно, последнее полотно, последняя картина, от которой и будет зависеть вся галерея нашей жизни, с которой мы уйдем, унесем в себе и с собой, чем и с чем предстанем – когда-нибудь, может быть…

Мне близки и понятны оба Петровича, мне с обоими хорошо и душевно. Мне хочется думать, что наше старинное родство и знакомство и им не в тягость, что, при всем их несходстве, я в их глазах – одно и то ж. Но если это не так – моя вина, простите, Витя и Юра.