Я вышел из дому

Я вышел из дому – уже смеркалось. Слякотный, иссопливившийся мелким непрекращающимся дрызлом ноябрь хлюпал – под ногами, под колесами машин, с крыш и деревьев.

Наша улица, и без того длинная, теперь, освещенная в мутной пелене мертвенными фонарями, казалась бесконечной как смерть. Голые иззябшие деревья дрогли смутными сгустками темноты и жались к домам, холодным, немым, безликим – только редкие окна горели желтым живым светом: жизнь нехотя возвращалась к себе на ночлег. Где-то в неближних дворах кого-то облаивала свора брошенных псов.

В Москве сама собой вывелась эта порода: «московская уличная» – грязно-белесого или угольно-черного окраса, крупные, на коротких лапах (признак бастардности), с умными злыми мордами и неутомимой способностью спать с полным равнодушием к блохам и прочей заразе, гнездящейся на них. Эти стаи, в 8-12 голов каждая, питаются крысами, кошками, всякой дрянью и падалью, а также от сердобольных старушек, на которых да еще на одиноких детей изредка это собачье отродье нападает.

То ли задники моих ботинок окончательно обмякли, то ли это такой фасон брюк, то ли это походка у меня стала такая, но с каждым шагом внутрь ботинок попадало немного воды, и уже в двадцати метрах от дому ноги мои окончательно промокли той омерзительной ледяной хлябью, от которой и здоровый непременно простудится, меня же стал бить сильный озноб – стародавние остатки тропической лихорадки, заработанной вместе с хорошими деньгами на тропе Хошимина.

Справа меж домами открылось приземистое одноэтажное строение с нелепо мигающими огнями, местный пивняк «Западня и капкан» – дальше идти не имело смысла.

- самого темного, имбиря и красного перцу, самого жгучего, столовую ложку меда.

В зале никого не было и потому все было приготовлено почти мгновенно. Я смешал все это:

- разогрейте, но не кипятите. Сухарики с чесноком – я сяду там. – И указал в угол, у замысловатого окна, под чьими-то увесистыми рогами.

То, что я разулся и развесил свои носки на низенькой батарее, официантка не заметила, вроде бы.

Горячее пряное пиво прошибло меня до сухого, крепкого жара.

- сделайте еще одну такую же смесь, пожалуйста. И чего-нибудь из мяса, погорячей и побольше, с тушеной капустой.

После третьей я расплатился, прижался к углу и уже сквозь провал сознания попросил:

- я тут посижу маненько.

И тут же впал в сладкое, бесконечное забытье.

Я вышел из просторной палатки, растянутой под символической тенью дребезжащей акации.

Сезон дождей закончился недавно москиты и прочая мелкая кровососущая сволочь исчезли, а на смену им появилась другая нечисть, покрупнее и жалящая гораздо больней. Солнце только недавно встало, но уже успело подскочить к самому верху: как ни крутись, а тени своей не найдешь – ты топчешь ее ногами.

На горизонте тихо колышутся, будто тают, синие силуэты гор: первое время они казались мне миражом среди этой раввины, которая, положи ее кто-нибудь на карту, не имела бы ни одной горизонтали в круге радиусом 50 миль: +45о м над уровнем моря и ни цента не больше и не меньше. Спрятаться и укрыться здесь могут только рептилии и редкие грызуны, тощие, писклявые и проворные.

Но даже эти места обитаемы. Надо обладать невероятной косностью мышления и тупой привязанностью к пустому бесплодному пейзажу, не только, чтобы выжить, но и отстаивать это чахлое пространство от малейших попыток цивилизации.

Аэрокосмическая разведка упорно утверждает: здесь есть кимберлитовые структуры, а, следовательно, и алмазы – и расположены они практически на поверхности, если повезет, алмазы можно найти просто на земле, как мы находим на городском асфальте даймоны и квотеры. Но – уже три экспедиции бесследно исчезли в этом пустопорожнем месте. Наша – четвертая.

Впрочем, назвать четырех геологов и один лендровер с оборудованием и снаряжением экспедицией могли лишь бюрократические фантасты из департамента геологии и минеральных ресурсов.

Сегодня моя очередь копать шурфы и закладывать в них взрывчатку – по вывороченным пластам мы составляем геологические разрезы и вычерчиваем геологическую карту местности. Нас осталось трое – и теперь мы вынуждены таскать с собой, помимо всего прочего, весьма обременительного, винчестер и ракетницу.

Следов первого из пропавших мы так и не нашли…

А теперь не найдут и моих.

Так вот они какие – местные ловушки: цилиндрическая яма метра три глубиной: свалившись в нее, я не то сломал, ни то сильно вывихнул ногу и еле смог встать, ненадолго.

Я наступил на крышку, свободно вращающуюся на горизонтальной оси – сразу за мной она вновь закрылась, и теперь можно палить из винчестера, стрелять из ракетницы – никто ничего не увидит и не услышит в лагере.

В кромешной тьме и присел на дне ямы, своей могилы, и, утомленный болью в ноге и напрасными усилиями, забылся в тяжелой безнадежной дреме.

Я вышел из дому