Урок политграмматики («О чем не пишут российские газеты» №158)

В русском языке, столь чутком к вопросу об одушевленности-неодушевленности предмета, есть такое правило: неодушевленным стихиям придается статус единственности среднего рода: вечерело, смеркалось, приспичило, ударило в голову. Если же есть желание сказать что-либо неопределенное о действиях людей, предметов, пусть иногда и бездушных, но вполне одушевленных, то употребляют множественное число в третьем лице: знаменитое «воруют!», печальное «грабят!», сакраментальное «какую страну просрали!», еще более сакраментальное «а в Америке негров линчуют».

И никто из носителей языка не путается в этом, очень естественном, правиле.

Никто, кроме отечественных властей и их журналистов.

«Дело Ходорковского возобновлено»

То есть, вполне конкретный, the президент РФ заявляет направо и налево о борьбе с правовым беспределом и нигилизмом, о восстановлении суда как независимой ветви власти (можно подумать, у нас суд когда-нибудь был независим и будто бы первобытный русский князь, а за ним царь, генсек, президент не был высшим судьей в стране, обвинявшим, каравшим и даже исполнявшим свои приговоры), а вместе с тем некая неодушевленная стихия возобновляет дело против человека, уже четыре года сидящего на нарах (неизвестно за что, но хорошо известно зачем), ограбленного до нитки – с него судом взыскано и некоей силой забрано больше, чем он заработал и нажил, сильно больше, достаточно вспомнить официально объявленные капиталы некогда самого богатого человека России с судебными решениями.

Нечто задержало 23-летнюю журналистку Наталью Морарь, недавнюю выпускницу журфака МГУ и сотрудницу московского журнала «The New Times», в аэропорту Домодедово и не пустило в Россию, развернуло и отправило обратно в Кишинев. И не пускает до сих пор, уже целый год. И ни суд, ни обращения во все отечественные и евроинстанции не могут снять с нее волшебного заклятья – она «представляет угрозу национальной безопасности, обороноспособности и здоровью населения РФ» за статьи, посвященные коррупции.

Выходит, что the президент РФ может объявлять борьбу с коррупцией, а the журналист не может с этой коррупцией бороться.

Что-то убило Литовченко. Говорят – некий Полоний. Но Полоний был сам убит Гамлетом, поэтому – вряд ли он. Нам английские спецслужбы пальцем указывают: вот же он, the убийца, офицер КГБ-ФСБ Луговой, а мы – «какой Луговой? Он не мог убить, потому что он теперь – депутат Госдумы от ЛДПР, а у нас депутаты неприкосновенны, и не может наш депутат Госдумы быть убийцей!». Нет, Литовченко точно убило – стихийно и безо всяких усилий с нашей стороны.

Что-то убило и Анну Политковскую, и Влада Листьева, и Александра Меня, и еще сотни, а, как бы и не тысячи неугодных: журналистов, политиков, предпринимателей, оппозиционеров и диссидентов.

Совсем другое дело – одушевленная неопределенность: «В Литве запретили советскую символику, приравняв ее к фашистской, а весь советский период истории страны назвали оккупацией», «В Грузии арестовали российских миротворцев…», «В Украине прошли парады власовцев…», «В Эстонии перенесли памятнику советскому воину-освободителю…» – кругом враги с неопределенным артиклем, но во множественном числе.

Есть такая универсальная психологическая установка: «я поступил так, потому что меня к этому вынудили обстоятельства, а он сделал это, потому что это – в его характере». Мы всегда правы, но вынуждены, а они всегда неправы, потому что они это сделали нарочно. И к тому же – «он первым начал». Детский сад!

Любой тоталитаризм и во все времена попахивает инфантилизмом. Создается впечатление, что тоталитаризм и боязнь демократии, гласности – именно последствия инфантилизма. Не хватало взрослости ни Ивану Грозному, ни Петру, ни Сталину, ни Путину, да и нынешний пацан на взрослого пока никак не тянет: и руки дергаются, и голосок дрожит.

Вся государственная махина замерла в ожидании и не работает, а паренек: «щас, щас, в вожжах маненько запутался, супонь со шлеей перепутал, вот дышло-то с оглоблей и застряли, постромки порвались, окаянные».

Однажды на лекции один студент, после долгих моих разоблачений самовластия и отечественной истории этого явления, спросил с ошеломляющей наивностью:

- а что такое самовластие?

- со времен Солона, то есть без малого уже три тысячи лет самовластием называется ситуация, когда тот, кто принимает законы, тот их и использует.

Студент озадаченно почесал в своем заросшем затылке:

- а что, бывает иначе?

Ну, как ему объяснить, что бывает иначе, что так не должно быть и что именно это и ударяет больнее всего по его личным, человеческим интересам, а также интересам всех его сограждан, от царя Гороха до президента Горохова?

Страна уже тысячу лет живет в самовластии и тоталитаризме (=абсолютизме, =самодержавии) и потому уже на генном уровне ее жители смирились с тем, что законодатель одновременно является и исполнителем законов, и судьей.

И дело вовсе не в the президентах, пусть даже и приличных людях (что, разумеется, слишком маловероятное предположение), а в «a государстве», которая ни одна революция, перестройка и лихоманка не берет.