Советский секс

А так все хорошо начиналось: рост 54, вес 2700, молодой, высокий, стройный, все тебя любят…

Я родился в семье инженера авиационного завода №45. В 24 году, когда меня еще не было, папе дали комнату в Южном корпусе городка имени Баумана на Измайловском острове. Тогда, в 24 году их было трое: папа, мама и мой старший брат Колька. Поэтому всем одиночкам давали девятиметровые комнаты, семейным – пятнадцатиметровки, а таким как мы – аж двадцатиметровые.

Когда-то здесь жили инвалиды царской армии, но их после революции разогнали вместе со всей этой армией. Жили они по-барски: потолки высоченные, на каждого приходилось по двадцать квадратных метров. Хоромы их перепланировали – из каждого этажа сделали по два, вместо трех этажей получилось пять, потому что нижний этаж был нежилой: баня, магазин, аптека и детский сад. Ну, и конечно, комнаты нарезали поменьше, чем у царских инвалидов. Окна были высокие, с полукруглым верхом, поэтому на третьем и пятом этажах они были по форме четвертушки круга и располагались у самого пола либо слева, либо справа, а на втором и четвертом – прямоугольные, но под самым потолком, опять же, справа или слева.

У нас было полукруглое окно, потому что мы жили на третьем этаже и потому что у нас была огромная комната.

В 26-ом родилась Верка, в 28-ом – я, а в тридцать первом – Петя и Ванечка. Но нам всемером было нетесно – такая большая у нас была комната.

В 34-ом году, когда началась вторая пятилетка, я пошел в школу, в первый класс, потому что родился в январе, и мне было уже почти семь лет, а читать, писать и считать я научился у Кольки и Верки. Школа была у нас на Острове и мы в классе все друг друга знали и по двору, и по детсаду, и по дому.

На Октябрьские праздники мы, как всегда, устроили всем этажом складчину: вытащили в коридор столы во всю его длину, каждый выставил кто, что мог, взрослым наливали вино и водку, а нам – ситро и лимонад.

В середине застолья мама зачем-то вышла из-за стола и пошла в нашу комнату, угловую, через полкоридора.

За ней поднялся наш сосед дядя Слава Степанов.

Их долго не было, и я видел, что папа стал нервничать, но они вернулись, почти вместе.

Я тогда почти ничего такого не заметил и ничего не понял. Это мне потом Колька и Верка все рассказали и объяснили. Мама и дядя Слава Степанов, который работал с папой в одном цеху и был папиным подчиненным, заместителем начальника цеха, посношались.

Однажды, уже зимой, дядя Слава Степанов, выйдя покурить в наш коридор, долго смотрел, как мы гоняем по коридору в футбол, а потом, выбросив окурок в ведро, подтолкнул меня к себе в комнату, посадил на стул, сам сел на свою койку:

- понимаешь, Васек, я и сам не понимаю, зачем я это сделал, и как это так у нас вышло.

Я уже знал, что случилось, поэтому молчал, ожидая, когда этот тягостный разговор кончится.

Но он больше ничего не сказал, а все сидел и сидел. Тогда я сполз со стула:

- ну, я пошел?

Летом 35-го родилась Настька. Но папы уже с нами не было.

Его арестовали в марте. Все в доме говорили, что это – дело рук дяди Славы Степанова, и он сделал это от чувства вины перед нашей семьей, и потому, что его заели совесть и досада. Дядя Слава Степанов стал начальником цеха, но был им очень недолго: на следующий год и за ним приехал воронок. Его комнату сначала хотели дать нам по расширению, но все-таки не дали, потому что мама – близкий родственник врага народа. Настька померла от дизентерии, и мама вышла на работу истопницей в нашу баню.

Кольку забрали на фронт в 41-ом, и больше мы о нем ничего не знаем. А меня мобилизовали в январе 45-го, в самом конце войны. Похоронен я в общей могиле на берегу Шпрее, в пригороде Берлина. Веерка, Петя и Ванечка, говорят, до сих пор живы, а мама умерла сразу после войны от истощения.