Признание

После шестой народ слегка подзавелся и пошел танцевать. В общем-то, теперь, особенно при нынешнем освещении, предназначенном для затемнения, все танцуют одинаково и одинаково бешено. Мне их уже не догнать, не то, чтобы по возрасту, скорее, по весу, да и им меня также: моя-то уже – шестнадцатая.

Я заметил – последнее время, лет уже шесть или семь, все меня на горизонталь тянет, не то, чтобы отдохнуть, а в горизонтали и думается легче, и мир правильней видится. Примешь эту позу, очи сомкнешь, как бывало в литературе раннего девятнадцатого, и мир начинает видеться не своей реальной мерзостью, а таким, каким он должен быть: чистым, светлым и добрым, иногда даже честным.

А ведь раньше, лет двадцать кряду, мир вполне устраивал меня в сидячем положении.

Все куда-то бегут, суетятся, а я сижу – и пьется легко, и мечтается, и даже дело делается… потому что без меня. Сиди себе и не вмешивайся в естественные и производственные процессы, не мешай им протекать, не тормози собой и ничего, не дай бог, не ускоряй: сделанное наспех смешно и недолговечно, ничего не сделанное – на века, хотя и скучновато.

Если вдуматься и еще по одной, то просидел я не двадцать годков, а, пожалуй, а поболее Ильи Муромца – у меня и в трудовой это записано.

А до того, как и все – стоя, на бегу, на ходу: в походы ходил, ГТО сдавал, в школу ходил, хотя чаще – сбегал с уроков. От милиции тоже, признаться, приходилось бегать. В футбол, естественно, гонял. По ночам не спал, шастал: то по девкам, то по садам. А кругом все – чужое, не свое. Так в прямохождении и прожил свои лучшие годы. И мир видел вертикально, с высоты своего невежества и бедности.

И только если напрячься и вспомнить самое раннее и беззаботное, как пытаешься, если не встать, то хотя бы сесть, и так начинает тебя доставать и колбасить от этой унылой и бессмысленной горизонтальности существования, что напряжешь все свои первые силенки и – была-не была! – единым духом вон из себя это детское питание и тощий младенческий кефир! Чтобы хотя бы ненадолго, пока подкладывают свежестиранный подгузник и протирают опрелости, почувствовать себя, пусть и падшим навзничь ангелом, но свободным человеком!

Танцы кончились на двадцать восьмой, и все дружно налили себе по седьмой.