Исталина

В последние годы пошел поток литературы, фильмов и телепередач о зверствах и ужасах Лубянки: подмалеванные и сусальные картинки, подкрашивающие и подсиропливающие гнусь и мерзость ГУЛАГа, поэтизирующие и героизирующие страдальцев и мучеников. Это – такая же правда, как и правда военных фильмов и военной литературы, где замалчивалось главное – бессмысленность войны и жертв. Нас готовят к мысли: ГУЛАГ был – и ничего страшного, люди оставались людьми по обе стороны от параши. Нам говорят: ГУЛАГ был и Сталин был – и мы выжили и, значит, выживем еще и еще. И это – подлая ложь. Еще раз мы не выживем.

Вот рассказ, в основе которого – подлинная история.

Он вернулся в Москву, шальную от Победы. Вся страна пила взахлеб горькую и налаживала покореженную жизнь: в бараках, коммуналках, по подвалам и чердакам, в дровяных сараях, по кустам, в квартирах ответственных товарищей – всюду шло кипение жизни и зачатие жизней.

Он вернулся – не из тыла, из Действующей. Он прошел почти всю войну: почти дюжина орденов и медалей, а после войны – еще почти год работы в Германии по установлению там нового порядка.

Политуправление ВВС распоряжением ЦК командировало его в распоряжение Минавиапрома освобожденным секретарем парторганизации крупнейшего и лучшего авиапредприятия Москвы и страны, почти семь тысяч коммунистов. На прощальном банкете Василий Иосифович твердо обещал – если что – вернуть в строй и – Петрович! вот мой личный телефон, звони в любом случае!

Квартиру им выделили на Ленинградском, в доме Минавиапрома, недалеко от гостиницы «Советской», штаб-квартиры Васи Сталина.

В мае 47-го Рита родила в роддоме Грауэрмана на Арбате девочку, рост 50 см, вес 3200, хорошенькую и здоровую, крупную. Девочке быстро нашли няньку-кормилицу из деревенских и выделили в четырехкомнатной квартире детскую с лежанкой для Анюты.

Гуляли новорожденную весело и неистово – в один из вечеров, правда, ненадолго приезжал и Василий Иосифович, с адъютантами и очередными шалавами.

Девочку назвали Исталиной.

Она развивалась нормально и каждый месяц прибавляла почти по килограмму. Педиатр и патронажная медсестра успокаивали: физически крепкие дети обычно отстают в умственном развитии от слабых и недоношенных. Однако к двум годам Рита разволновалась и повезла девочку в платную детскую Семашко, на Фрунзенскую, к самому известному профессору. То, что диагносцировал этот будущий убийца в белом халате, было громом с ясного неба – олигофрения. За что? почему? – ни ранений в голову, ни контузий, ничего такого на фронте не было, да и не могло быть в Политуправлении ВВС. Детские травмы и врожденное? – но у него ничего такого не было, хотя, конечно, детство было несытым, но и не голодным же – чай, не деревенский, из Серпухова, и беспризорником не был! У Риты вообще все было благополучно во всем ее роду, когда-то хлеботорговом.

Теперь профессор ездил к ним на дом, брал чуть не пятьдесят рублей за визит, включая такси.

- Вы знаете, Маргарита Михайловна, такое бывает, если зачатие произошло в результате бурной страсти, знаете, такого эфиопского буйства любви, а, если еще под влиянием алкоголя, то – ничего, увы, удивительного. Такое бывает у даже самых здоровых и благополучных родителей.

Профессор прописал какие-то успокаивающие микстуры, занятия танцами и специальную ритмическую гимнастику, но ни в чем не обнадежил, «хотя, вы знаете, доброта и уход творят порой чудеса».

Когда Исталине исполнилось три годика и она уже начала, пусть и поздно, но говорить, ночью отца забрали.

Его обвинили в злостном и преднамеренном неуважении вождя. Такие преступления караются высшей мерой. Чтобы не создавать предпосылок для появления на свет слабоумных Ленинов, вскоре арестовали и обезвредили и Риту. Девочку сдали в детский спецприемник вместе с историей болезни из детской поликлиники. Имя менять не стали: закон есть закон, в метрике записана Исталина и, согласно закону, записать другое имя можно только в паспорт, в 16 лет.

В восемь лет Исталина поступила в детский дом-школу №13 имени Россолимо.

Крупная, крепкая, ни разу не болевшая ничем, Исталина была на грани нормы и олигофрении, значительно опережая всех своих подружек – тогда на всю Москву было всего два таких детдома: для девочек – в Измайлове, для мальчиков – на Таганке.

Детдом занимал двухэтажный особнячок между 4-ой и 5-ой Парковыми, построенный военнопленными немцами для начальства – ими было застроено половина Измайлова. Немцев к тому времени уже давно отправили в Германию, в ГДР, начальников бросили на великие стройки коммунизма, а особнячок отдали под дурдом. Девчонки со своими учителями и воспитателями распахали свой двор, построили даже теплицы и вырастили небольшой плодовый сад – свое с грядки и ветки всегда вкусней и полезней. На лето их вывозили на дачу, под Хотьково.

Физически все они были крепки и ловки, прекрасно пели, рисовали, танцевали, рукодельничали. Отсутствие рефлексии и интеллектуальных способностей делало их чрезвычайно трудолюбивыми и мастеровитыми. Что же касается уроков… восемь лет терпеливого вдалбливания, они преодолевали программу начальной школы. Живя почти по-семейному, они были необычайно доверчивы, умели от души радоваться и навзрыд переживать свои маленькие беды – отсталость ума вполне восполнялась эмоциональным богатством.

Исталина была всеобщей любимицей и признанным лидером: она была и умнее и сильнее всех, К тому же у нее был счастливый характер: необидчивая и отходчивая, инициативная, готовая и бросающаяся помогать всем и во всем, необычайно ласковая и добрая. У нее не было той раздражающей в олигофренах моторики и непоседливости – она была, скорее степенной и в нормальной школе вполне могла бы быть круглой троешницей, ни на что не претендующей, кроме любви и симпатии окружающих. Чистоплотная, красивая, статная, с густыми смоляными волосами, она пела чистым голосом любую песню, ловя на слух мелодию…

Учителя и воспитатели, люди добрые и сердобольные, очень жалели ее, почти нормальную, но поделать ничего не могли – сирота по всем документам и умственно отсталая – по выписке из истории болезни.

Воспитательница, у которой самой было пять человек детей, часто брала ее к себе на воскресенье: среди нормальных детей она, хоть и стеснялась, но была адекватна и была принята среди них на равных. По возрасту она было сверстницей одного из них, по физическим кондициям вполне подходила к старшим сестрам, по ребячливости – самой младшей.

В 16 лет им выдали все их документы, в том числе и об окончании школы (неполное среднее образование) окончании, паспорта и совсем немного денег, рублей 12, кажется. Так она впервые узнала имена своих родителей и коротенькую историю своей жизни, в которой почти ничего не поняла. И сама история с репрессированными родителями ее никак не тронула. Позже она даже получила справку об их реабилитации – и это также прошло мимо ее памяти и внимания. Она даже не поняла – да и как она могла это понять? – что их расстреляли из-за ее имени, которое ей самой очень нравилось.

Ни на какой учет в психдиспансере после детдома их не поставили – они же не сумасшедшие и не инвалиды-идиоты. Они в последнем классе прошли курс социальной адаптации, не предусмотренный программой: немного научились разбираться в ценах и деньгах, научились пользоваться общественным транспортом, магазинами и столовой, общаться с нормальными и правильно переходить улицу.

Как и многие другие, Исталина устроилась на Измайловскую мануфактуру в ткацкий цех и там же, на фабрике, получила место в общежитии, совсем рядом.

Беда с ней случилась той же осенью: в общежитии ее напоили и изнасиловали. Слава богу, она не забеременела, но шок не проходил несколько месяцев. С тех пор она стала панически бояться мужчин и контактов с ними, а также алкоголя – даже в крошечных дозах.

Она еще несколько лет приходила в гости в семью своей воспитательницы, с каждым разом все реже и реже.

Зарабатывала она неплохо – ни одна нормальная не могла угнаться за ней в сноровке и ловкости. Деньги тратить она так и не научилась – могла пойти после получки и на все деньги купить конфет или лент или еще каких-нибудь ненужностей, а потом две недели терпеливо голодать.

Ее и на фабрике все любили и не обижали.

Она оставалась одиночкой – на улучшение жилищных условий ее не ставили, да она и не подавала. Сначала у нее в комнате менялись подружки, чуть не каждый год, потом их стало мало, все меньше и меньше. В конце концов в комнате она осталась одна – никого больше не подселяли. И она стала украшать свою огромную, двадцать квадратных метров, комнату собственными вышивками, цветами в горшках и мелкими самоделками. А еще она любила петь: одна и сама для себя, все подряд.

От соцстраховских путевок в дома отдыха она также упорно отказывалась – там были, как ей говорили подружки, мужчины, которые любят приставать. Она плавно перешла из несоюзной молодежи в беспартийный возраст, а потом – в пенсионный.

Она – одна из немногих, кто смог удержаться на работе: на фабрике просто не могли представить себе, как фабрика будет без Исталины. Она и сейчас там работает, хотя ей уже больше шестидесяти – время не берет и не гнет ее.

Новейшие исследования показывают, что ее форма олигофрении может быть вполне компенсированной – в условиях домашнего ухода, любви и заботы. Если бы родители назвали ее Машей, Элеонорой или еще как-нибудь аполитично, с ними ничего не случилось бы, и она выросла бы в семье, более, чем благополучной. Эти же исследования показывают: личности, подобные Исталине, необычайно талантливы. Но имя жестокого параноика сломало ее судьбу, возможно, необычайную и счастливую для нас, для ее родителей и для нее самой.