Мила Марченко

Мила Марченко пришла на семинар к Папеньке, когда училась еще на первом курсе Психфака. Пришла из-за Петеньки, Папенькина сына, в которого влюбилась сразу и на всю жизнь.

Петенька тогда учился уже на четвертом курсе того же Психфака и страшно завидовал своему Папеньке, под которого ложилась любая, будто по мановению волшебной палочки и без всяких видимых усилий с его стороны. Петеньке же приходилось воздействовать на свои жертвы демоническим образом. Ему это страшно не нравилось, он понимал, что это выглядит и глупо и неубедительно, но чем больше он пытался действовать как Папенька, тем больше у него получалось «демонически», с какими-то потусторонними взглядами, многозначительными задержками речи, как будто вот сейчас из его уст родится нечто гениальное и открывающие миру новые ворота. Но вместо первооткрытий и озарений шли лишь наезженные рулады из учебников или Папенькиных семинаров, а это бесило, бесило…

Мила Марченко на семинаре оказалась сразу в центре всеобщего внимания. У нее была какая-то врожденная, необычайно ясная и точная, убедительная и неопровержимая логика суждений. Ее невозможно было сбить сложным и витиеватым стилем, господствовавшим на семинаре: она спокойным и уверенным голосом пронзала словесную толщу и гущу и спрашивала по сути, обескураживая даже самых замороченных, даже самого.

Мила Марченко – тонкая и хрупкая девочка-брюнетка, с огромными, полными доверия и доброты глазами, голова в ореоле густых смоляных волос, чуть-чуть смуглое лицо, эта смуглость придавала ей восточный шарм, хотя аккуратный носик был по-славянски вздернут и задорен. Она совершенно очаровательно улыбалась – за такую улыбку можно и пойти на все и простить все. Еще у нее была удивительная походка – и летящая и величественная одновременно, как поступь богини. Она вообще смотрелась очень молоденькой античной богиней второго плана. Мила Марченко была так хороша, что восхищаться ею можно было, только зажмурившись, – на этом я и себя поймал и многих других. Единственный, кто смотрел на нее открыто, с отвисшей челюстью, кому было позволено безоглядно упиваться ее красотой прилюдно, был Коля Буркин, очень талантливый математик, подававший блестящие надежды: семинар наш был междисциплинарным, и публика на нем была самая своеобразная, к тому же еще и разновозрастная, от соратников Папеньки до студентов. Но первокурсницей была только Мила Марченко.

Папенька было положил глаз но нее, но сразу, сходу, получил такой решительный отказ, что все дальнейшие притязания и поползновения представились неразумными и зряшными. Папенька и отстал, лишь слегка опешивший и огорошенный – других, что ли, мало?

Началось все это весной, в мае, а в сентябре началась очень большая и длинная игра с Газпромом. Эта структура уже тогда, в середине 80-х, было монстром, но заправляли там тогда не нынешние и даже не оренбургские, а азербайджанские во главе со всесильным и всемогущим Оганезовым.

Игра была огромная и потому на нее попали все, даже новички. Попала и Мила Марченко. Она, как и на семинаре, располагалась в общем зале неподалеку от Петеньки, чтобы ловить каждое его словечко, каждый жестик, что разжигало и распенало Петеньку до неистового нахлесту.

По вечерам в холле перед рестораном устраивались танцы. Папенька был королем. Он и впрямь виртуозно танцевал. Однажды я, сильно напившись в баре, решился пригласить Милу Марченко.

Она танцевала так, что я чувствовал себя молодым и великим: гибкое податливое тело, головокружительный, естественный аромат волос и кожи, изящный наклон головы, спокойная и наивная уверенность в себе, легкое следование ритму…

Папенька поставил сына в группу к Оганезову – с дальним и верным прицелом, но матерому газпромовцу Петенька казался откровенным прощелыгой.

В каком-то перерыве Петенька опять вился и кружился вокруг грузного и неповортливого Оганезова.

- чего ты хочешь?

Петенька сразу вспомнил отцовские наставления: «Только не юли, говори прямо!», набрал в легкие воздуху и выхлопнул из себя:

- работать у Вас.

Чего делать психологу в команде Главного Газового Промысловика? А ведь затейливо…

- приведи мне вечером, часам к одиннадцати, вот эту, – он глазами показал на Милу Марченко, – тогда и посмотрим.

На вечернем заседании Петенька подсел к Миле. Та сразу как вспыхнула.

- приходи сегодня к 412-ому номеру в гостевом коттедже к одиннадцати. Буду ждать. Придешь?

Она не смогла ответить, задохнувшись от свалившегося жара, волной охватившего всю ее, только чуть кивнула головой.

Ровно в одиннадцать она подошла к массивной двери люксового номера, единственного на этом этаже отдельно, в глубине территории, стоящего коттеджа.

Петенька открыл перед ней дверь, слегка, дружески подтолкнул вглубь, но сам не вошел, а плотно закрыл дверь перед собой.

В апартаменте было почти совсем темно. Кто-то большой надвинулся на нее, молча повалил на широченную кровать и надругался.

Все кончилось быстро и как-то невнятно. Она так ничего и не поняла, кроме омерзения.

Он налил ей в стакан немного коньяку:

- на, пей.

Она покорно попыталась выпить, но ее тут же стошнило, совсем немного.

- убери, дрянь!

Она пошла в освещенный санузел, нарвала несколько клоков туалетной бумаги и тщательно вытерла пол. Спустила всю эту кислятину и вымыла руки.

Он больно взял ее за локоть:

- убирайся отсюда!

И вытолкнул за дверь, где стоял, дрожа от возбуждения и свершенного им Петенька. Их глаза встретились, и Петенька прочитал свой приговор: «Забудь о работе у меня». Как и куда делась Мила Марченко, он даже не заметил и не подумал о ней.

После той игры она надолго исчезла.

Стороной и много позже мы узнали, что произошло.

У нее был очень неудачный аборт. За аборт заплатил Коля Буркин, пятьдесят рублей, что для него составляло огромную сумму, почти месяц жизни. Но он, сам неопытный и не от мира сего, оказался единственным, к кому в своей беде она решилась обратиться. После этого несчастного полуподпольного аборта, сделавшего девушку бесплодной навсегда, Коля повесился в своей общаге, но успел перед этим публично влепить пощечину Петеньке.

Мила Марченко пришла только после Нового года, резко, почти до неузнаваемости повзрослевшая, тихая, безмолвная, в гордом и немом решительном отчаянии. Я было подумал: «пришла прощаться» и оказался прав – больше она не появлялась нигде.

Да, больше она у нас не появлялась.

Папенька через несколько лет помер, оставив и наследство и наследие, которые Петенька много лет защищал от поползновений других родственников – он был единственным законным наследником, а все остальные: так, попрошайки и сбоку припеку.

Потом Петенька все-таки хорошо устроился и даже почти разбогател. У него сначала пошли дети, а потом внуки, но так он и не освоил родительского мастерства брать женщин мимоходом и всю жизнь продолжал демонировать.

Мила Марченко умерла очень рано, замуж не вышла и никого у нее в жизни после Оганезова не было: ее тошнило от любой попытки.

И до самого конца она в церкви все ставила и ставила свечки во здравие за Петеньку, как будто он живой.