В машине времени

Когда я вышел на пенсию, через неделю меня потянуло на родной локомотиворемонтный, что у станции «Фрезер» по Казанке. Живу я рядом, в двух шагах, на Басовской, пять минут ходу до проходной.

Ну, потянуло – я и пошел. Конечно, пропустили: меня вся вохра знает.

А май был, как раз между праздниками: меня перед первомайскими как раз отправляли, с почестями и все такое.

Зелень только-только началась, совсем еще клейкая и пахучая, раньше на работу-с работы топаешь, ничего не видишь, ничего не замечаешь, а тут: такие запахи, с ног сшибает и голова кружится.

По цехам не пошел – чего мешать людям работать? Я вдоль магистрали, по путям пошел. Там старые вагоны электричек загнаны в тупики, ободранные, стекол нет ни в дверях, ни в окнах, скамей нет, краску ободрали – под автоген приготовили, на металлолом. Остовы. Скелеты.

Когда работал, всегда старые вагоны либо летом жаром полыхали, либо зимой – стылым инеем, а тут – прохлада. И тишина.

В самом тупике стоит рыжий такой вагон, как все битый и пустой, совсем без ничего, но – рыжий, будто огненный.

А я уже немного притомился.

Смотрю: на полу валяется покать деревянная, видать, когда скамьи вытаскивали по ней, бросили тут за ненадобностью – вагон-то последний, в самом тупике, а потом забыли или не смогли найти.

Я взобрался в вагон с правой стороны, откуда пришел: все нараспашку. Отдышаться захотелось, дай, думаю, прикорну на минутку, куда спешить? До обеда еще ох, как нескоро.

Я сначала сел, потом, чтоб удобней было, завалился на бок и быстро так, почти мгновенно заснул или просто немного закемарил.

Легкая тень майского ветерка забаюкала меня, зашелестела невнятным лепетом мая.

Я не вспомнил – я увидел себя пацаном-первоклассником: отец взял меня на первомайскую демонстрацию. И все было как сейчас: и такие же легкие белые облачка по голубенькому ситцу, и всюду красно-красно, и свежей побелки тополиные стволы, и черемухи – в белом ядреном цвету, и всюду – духовые оркестры. Мы идем – сначала нашей заводской колонной, потом вливаемся в огромный хвост районной колонны, мы то стоим – и тогда начинаются тут же песни и танцы, то бежим всей все еще колонной, но немного расстроенной и беспорядочной, потом путь совсем замедляется: это мы вышли на набережную у новенького высотного здания на Котельнической набережной, мы идем вверх по Яузе и вскоре нас уже три района: наш, Калининский и Сталинский. Мы так вместе и выходим к Политехническому, КГБ и спускаемся вниз, до гостиницы «Москва», поворачиваем направо и выходим на Красную площадь между музеем Ленина и Историческим. Отец берет меня на руки, чтобы я увидел стоящих на Мавзолее, но кругом так много флагов, транспарантов и искусственных цветов на палках, что я так и не разглядел, но все кричат «ура!», и по радио кричат «ура!» и еще что-то радостное и счастливое, и я кричу вместе со всеми, взахлеб.

Но это был не сон. Я все время помнил, кто я и сколько мне лет, и я все чувствовал и понимал не как семилетний пацан, а как я сегодняшний и настоящий.

И потом – я же помню, как я тогда орал и плакал, потому что отец ведь не взял меня на демонстрацию, и это значит, я на ней и не был, а только сейчас прошел ее, спустя столько десятилетий...

Тот вагон я нашел только в июне, спустя примерно месяц. Я все это время помнил чудесное свое приключение, полусон-полуявь.

И вот я опять у этого рыжего вагона, и вся та же покать валяется на полу. Я немного постоял около вагона, зачем-то оглядываясь – кому и зачем сюда надо? – и влез в вагон справа. Было пасмурно и тепло, иногда брызгал дождичек – к первым колосовикам, мелким и тонким подберезовикам по перелескам.

Я присел на покать, и меня сразу сморило и поклонило на доски.

Я увидел большой и покатый суходол, еще некошеный, необыкновенно душистый – от клевера, кашки, мышиного горошка, еще каких-то трав, названий которых я не знал и не запомнил, но придумывал им свои названия: мне пять лет, наш детсад вывезли на дачу, а один я потому, что потерялся. Был мертвый час, все спали, а я лежал и сквозь ресницы и тюль смотрел на быстро несущиеся в небе облака, и думал о том, что ни за что и никогда не умру и обязательно научусь летать, как эти облака. Мне так захотелось этого, что я и впрямь полетел, не очень высоко, но выше нашей дачи и деревьев. И я летел, летел, над самыми деревьями, а потом немного устал и приземлился на склон этого суходола и тут же потерялся – для всех и для себя. Потому что я понял – в меня постучался Бог, и я сразу поверил ему и в него.

И опять это был не сон, потому что на даче я был, но ни разу никогда не улетал и не убегал в мертвый час, а послушно засыпал вместе со всеми, даже быстрей всех. И никакой Бог не стучался во мне в моем детстве, но здесь, на покати, я переживал то, что не успел или не смог пережить.

Я много раз еще приходил в то лето сюда – меня тянуло как пьяницу или наркомана в этот рыжий ржавый вагон.

И каждый раз я засыпал и видел то, что могло состояться в моей жизни, но не состоялось, а теперь возвращалось и доигрывалось – правильно и до конца.

Однажды мне приснилась Наташа, ее необыкновенные лучистые глаза и какой-то странный будоражащий аромат ее тела. Как всегда, как тогда, мы гуляли всю ночь, бродили по усталой ночи и говорили-говорили – обо всем на свете. Когда начало светать, мы забрались в раскрашенный детский домик. Седое утро, по мере своего просветления, медленно набухало обильной росой. Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, и уже ни о чем не говорили. И тогда я поцеловал ее – и это было так сладко и дурманно, и бесконечно. Мы не могли оторваться друг от друга, и она все гладила и гладила меня свободной рукой, пока по мне не пробежала мощная, будто разряд молнии, судорога восторга и наслаждения…

А ведь тогда мы с ней так и не поцеловались – я не решился, а она все ждала и ждала, когда я решусь, а я решился только сейчас, когда ее уже давным-давно нет в моей жизни, и я не знаю, где она и что с ней.

Да, это всегда было очень важно и очень сладко – я возвращался домой и потом долго еще и еще раз переживал увиденное в вагоне, до тех пор, пока не исчерпывал это удовольствие до донышка, и тогда опять шел на завод…

Ко мне возвращались несостоявшиеся эпизоды и куски моей жизни, те, что не состоялись, но которые были так близко от меня когда-то. Я понять не мог, почему приходило то детство, то юность то, порой, совсем недавнее прошлое. Но каждый раз я был счастлив…

В конце сентября я вновь пришел сюда. Желтые здоровенные листья тополей сгрудились в пустом проеме вагонных дверей.

Не знаю, зачем и почему на сей раз я вошел в вагон не привычным путем, справа, а, обогнув проржавевший огненный остов, полез в левую дверь.

Все было, как обычно: сначала я сел, потом медленно повалился вбок. Последнее, что я помню, еще не коснувшись плечом жесткой узкой покати, – острую, почти сладкую боль внутри и как быстро все стало светлеть вокруг, еще, еще, пока все не утонуло в белом и непрозрачном.