Париж

Любое высказывание о Париже, включая и это, попахивает банальностью – нет ничего, ни плохого, ни хорошего, чего бы уже не было сказано о великом и прекрасном городе. Нас даже цены ни на что и никакие не удивляют и не потрясают: что-то как у нас, что-то чуть дороже, что-то чуть дешевле... Таращить глаза решительно не на что, если, конечно. Признать, что глаза нужны для шопинга и торговли.

В Москве за последние пятьдесят лет отличить один район от другого стало практически невозможно, не отдельные фрагменты города, а имнно его куски и части, и потому все время делаются потуги районирования и членения территории города, при этом московские районы –то запредельно большие, то, наподобие нынешних управ, неоправданно (хотя бы для управления и самоуправления) маленькие, а в Париже территориальные различия явны, очевидны и зрелы. И никогда не перепутаешь нахальную застройку Монмартра, заканчивающуюся на площади Клиши, с роскошной застройкой правобережного Центра, тем более – аристократически изысканного левобережья, демократически простенького Монпарнаса, помпезного района Оперы, где пышность архитектурных форм не позволяет расти простым деревьям, или вальяжно-официального района, примыкающего к Инвалидам и Эйфелю.

В Париже довольно много новых зданий, даже в Центре, но они так тщательно и осторожно вписаны (и по высоте, и по контуру зданий), что ансамбль не разрушается. Ансамбльность – при всей парижской радикальности и решительности – высшее планировочное требование. У нас же – слава Богу, что не снесли старину, а ведь могли же... Цена времени у нас отсутствует, наверно, из-за отсутствия цены на пространство: то хапнем чужого невпроворот, то раздадим невесть кому. История мстит и будет мстить нам за забвение ее и презрение к ней.

В Париже осуществляется архитектурный принцип, прямо противоложный петербургскому: там пышность фасада слабеет вверх по зданию, в Париже чем выше, тем богаче декор фасадов. Оба принципа равнозначны и равноосновательны, но Париж выглядит, благодаря такому подходу, богаче Питера.

Все свое новье и архитектурные хиты последнего времени (я очень надеюсь, что действительно последнего) парижане выбросили за пределы традиционной застройки, на вход в город с востока и выход из города на западе Сены, а также на север от Монмартского холма. В самом городе эти стеклобетонки представлены лишь малыми вкраплениями: башня Монпарнас, Бубур, нечто на площади Бастилии. Они, подобно Эйфелевой башне, стареют, ветшают и тем самым окончательно вписываются в парижский конкорданс.

Вместе с тем, парижане не боятся топонимических обновлений, даже в Центре, где старинные, описанные еще в 19-ом веке, названия вполне уживаются с поновлениями: де Голль, Рузвельт, Петр Великий, Александр Дюма и Сталинград живут в мирном соседстве с древними химерами, римскими амфитеатрами, термами и ветхим бедным св. Жульеном с шампиньонами.

Еда как французский образ жизни

Если вы устали, промокли, промерзли, изжарились, обливаетесь потом, полны сил и энергии, подавлены, веселы и беззаботны, готовы повеситься – присядьте за свободный столик ближайшего кафе, закажите кофейку, вина, воды, соку, кусок мяса, салат, корочку хлеба, плевать что именно, можно даже и не заказывать и немного посидите, найдите клочок малооблачного майского неба (тут небо всегда малооблачное и майское, в любое время года, по любой погоде и даже в любое время суток), присмотритесь к толпе или безлюдью – и вы увидите, что мир прекрасен, хотя бы здесь и ненадолго, хотя бы последние ( и первые для вас) триста лет...

Сыр

Французы без сыра, что итальянцы без макарон, немцы без сарделек с капустой, украинцы без сала, мексиканцы без маиса, китайцы и японцы без риса, русские без закуски.

Дело не в том, что сортов сыра – уйма, это б само собой, и даже не в том, что почти все сыры либо отменного, либо рекордного качества – в Европе иначе не бывает, все дело в том, что с сыра начинается и им же заканчивается всякая еда: его накрошат в салат, напилят в суп, добавят в гарнир, а потом подадут на десерт в качестве сыра.

У каждого свой вкус и свои пристрастия, но мой испорченный вкус отдает приоритет сырам типа рокфора, горгонзоллы и другим, содержащим в себе сине-зеленые червоточины.

Вино, хлеб, кофе

В Париже нет невкусного хлеба: есть только вкусный и очень вкусный. А невкусный – недозавозят, что ли?

Подлетаешь к Парижу и понимаешь – тут интенсивнейшее сельское хозяйство, все распахано и плодоносит. А у нас Подмосковье: где нет леса, там жилье, а где есть лес, там тоже жилье, только его не видно. Раньше нас на картошку гоняли, имея в виду под картошкой и морковку, и капусту, и КРС, и зерно, и все прочее сельскохозяйственное, а теперь – куда посылать- то? Если где еще и остались поля, то только гольфовые, на них не посылают – приглашают, и за эти приглашения платить надо страшенно.

Хлеб здесь всегда свежий, с хрустящей корочкой и очень мягким, прямо-таки нежнейшим мякишем. Наверно, этот самый мякиш сделал парижанок такими сексапильными, а, возможно, их ласковость и нежность передались мякишу. Хлебная же корочка научила их макияжу и внешней привлекательности. Хлеб покупается к ужину, точнее, вечером: всяк тащит свой багет наперевес, как кусок арматуры. Некоторые волокут вязанками, будто это хворост из старинной сказки.

Конечно, выпечка хлеба в Париже сильно индустрализирована и технологизирована: маленькие пекарни стали редкостью, но производственная дисциплина в хлебопечении очень строга.

В Америке и у нас, в России, кофе, даже горячий – помои, а остывший – и вовсе никуда, хоть плачь, хоть не плати: мы разучились, а американцы никогда и не умели варить и пить кофе. Французы, итальянцы, греки и испанцы уважают и себя и этот напиток. Турки уважают только кофе и соглашаются на любую работу, лишь бы в Европе.

Памятуя о небывалой жаре 2003 года, мы пытались пить вина именно этого года. Похоже, что правило «неурожайный год дает высшее качество» касается все-таки вин недоступных для нас цен. Однако то, что употребляли мы, было, в целом, вполне приемлимо: вина терпки и выразительны, их цвет и вкус плотны, консерванты отсутствуют или незаметны, изжога от них необязательна, а вот мусоросжигающие свойства изумительны независимо от уровня цен и качества: каждые два дня я терял по паре сантиметров в талии и вынужден был пробивать очередные дырки в поясе.

Мясо и рыба

По Европе проходит несколько границ: протестантская и католическая Европа, чайная и кофейная Европа, пивная и винная Европа (эта граница почти совпадает с протестантско-католической), рыбная и мясная Европа. Франция расположилась именно на этой границе: на севере английские мясоеды, на востоке – немецкие, рыбные Скандинавия и Италия отделены Францией от рыбо-мясного Пиренейского полуострова.

Это географическое положение Франции и особенно Парижа делает выбор «мясо или рыбу?» весьма затруднительным, особенно, если вас двое: соседняя тарелка всегда выглядит соблазнительней. Взять же, например, рыбный салат и жареное мясо – все равно, что заказать мясной салат и жареную рыбу: сожрать это затруднительно даже в единственном числе.

Мясо здесь готовят очень аппетитно, если, конечно, не нарвешься на столовскую дешевку. Кому как, но очень рекомендую то, что у англичан называется blody beef, а у нас – бифштекс с кровью. Особое приключение – tartar beef: свежего помола говяжий фарш, приправленный сырым яйцом и специями. Деликатная штучка…

Курятина в мясных лавках преобладает не бройлерная, а вполне натуральная. То же касается и кроликов.

Разруб мяса отличается от нашего или американского. Свиной окорок стоит безумно дорого, а филей – более, чем скромно. Антрекот, ромштекс, ребра, отбивные вырубаются из туши именно такими, какими их хочется видеть и съесть.

Рыбное разнообразие и рыбная свежесть (свежесть вообще маниакальна во французской кухне), конечно, впечатляют (особенно американцев, которые считают все, кроме лосося, экзотикой, предназначенной скорее для аквариума, чем для еды) – если не знать итальянской, испанской, китайской и японской кухонь.

Луковый суп

Луковый суп – пожалуй, самая французская еда, именно поэтому есть все шансы нарваться и на восхитительное, и на отвратительное исполнение.

Согласно моему непросвещенному мнению, луковый суп должен включать в себя:

- достаточно светлый, а немно-бурый бульон, бульон палевых тонов, ближе к беж или айрон (слоновая кость) теплых тонов

- один-два куска высококачественного белого хлеба, слегка обжаренного

- очень тягучие волокна сыра, так, что с ними измучаешься почище, чем с лучшими итальянскими спагетти

- отсутствие или незначительное присутствие лука как материала, лук должен присутствовать только во вкусе аромате супа.

Так как не попробовать луковый суп в Париже не удалось еще никому, а разочарование так возможно, следует рекомендовать не брать это блюдо в помоечных кафешках Латинского квартала – надуют.

Морепродукты

К специфически французским морепродуктам можно отнести лягушачьи лапки, виноградную улитку эскарго и лангустинов. За последними лучше всего ехать в Бретонь, на берег Атлантики, лягушки – они и есть лягушки, вещь деликатная и немного, если зажмуриться, напоминающая цыпленка или молоденького кролика. Ешь лягушку и радуешься: все-таки не жаба. Эскарго подают дюжинами или полудюжинами, как и устрицы; раскаленными на маленьких сковородочках, залитыми горячим оливковым маслом и зеленым соусом песто, достаточно острым. Для эскарго, как и для многих других морепродуктов, придуман особый инструмент – пожалуй, самый очаровательный и бесполезный сувенир из Франции.

Наружная жизнь людей

Парижская жизнь основана на двух принципах демократии:

- мнение одного является всеобщим, если нет другого, противоречащего ему

- желание человека выше закона, если оно не противоречит желанию другого.

Эти принципы делают французов, при всей их черствости, настроенными на взаимное уважение и внимание.

В качестве примера: очередь в Святую Часовню, где ханится Терновый Венец, рассчитана примерно минут на сорок. Гид какой-то группы, увидев меня, мающегося с палочкой, выхватил нас из этой очереди и провел через особые ворота, чтоб не раздражать изнывающую толпу – такова норма во всех очередях вообще.

Сама же Сан Шапель – самое сказочное сооружение Парижа. Это может показаться странным, но в нем много русского или византийского – роскошь, золото и ни на что непохожесть.

Другой, более яркий пример, – клошары, по-нашему – бомжи. В Париже полно попрошаек и нищих: в конце концов «богема» – это нашествие чешско-моравских цыган в Париж, скорее нищенствующих,чем поющих и танцующих. Многие из клошаров традиционно живут на набережных Сены: в палатках и картонных домиках, вполне респектабельно и не испытывая общественного презрения или гонения.

Еще более яркий пример: специальные спектакли в Комеди Франсез: для слабовидящих, для слабослышащих, для молодежи и тинейджеров – строго по расписанию и очень регулярно.

Триумф парижской демократии – ароматы. Если американская демократия строится на полном исключении из общественной жизни любых запахов: человеческого тела, еды, цветов, вплоть до того, что самые популярные американские духи пахнут стеклом (не бутылочным, а оконным и хорошо вымытым).

Прохожая парижская женщина оставляет за собой сильный терпий шлейф своего аромата, привлекательный, манящий и дразнящий, улицы Парижа источают ароматы самых разных цветов, растущих, клумбами, на балконах, деревьях, в витринах, цветочные лавки – на каждом углу. В самом начале июня в городе распускаются липы – и сладкий ароматны мед струится и висит в напоенном воздухе. Запахи и ароматы Парижа – это гимн естественной свободы природы и человека.

Метро

Парижское метро построено раз и навсегда. На линии, где я часто бывал, на одном тоннеле написана конечная станция одного направления, а другом – другого. Более, чем за сто лет в одну сторону метро не продвинулось ни на одну станцию, в другую – всего на две. Перегоны между станциями – около полукилометра, всего лишь. Все линии и переходы сооружены одним махом. Конечно, есть мелкие поновления, совершенно непринципиальные. Мы же свое метро строим и строим, на окраинах и в центре, где ни попадя и менее всего там, где надо: мы дублируем поверхностные магистрали и тем самым усиливаем на них потоки. Политранспортные магистрали – вот что нас губит. Говорят, в России всего две проблемы: дураки и дороги. Мне кажется, у нас всего одна проблема: дураки, которые строят дороги, поперек жизни.

Поезда парижского метро коротенькие, вагоны маленькие, платформы узенькие, потолочки – низенькие, переходы – длинные. Наверно, именно поэтому здесь нет привычной для нас давки на перронах, входах-выходах, у эскалаторов и в переходах. Все экономно до скаредности: даже двери надо открывать самому. Тут важно другое: избыточность инфраструктуры метро, предоставление пассажиру избыточного числа вариантов перемещений, избыточная частота станций – ресурс инфраструктурной избыточности практически неисчерпаем.

Подземный Париж – это отдельный мир, кстати, весьма посещаемый и давноуже пользующийся недурной славой.

Парижане

Они никогда не скажут: «Я не знаю». С уверенностью в голосе и взгляде, не моргнув глазом, гостеприимно и по-дружески, они пошлют в любом, кроме нужного, направлении и точно укажут место, где то, что вам нужно, отсутствует и никогда здесь не было. Это преспокойно демонстрируют и рядовые прохожие и блюстители информации, вплоть до того, что автоматический радиогид экскурсионного автобуса сначала долго рассказывал нам о совершенно другом маршруте, а потом, как ни в чем ни бывало, переключился на нужный маршрут, но в ненужном месте и окончательно соврамши по поводу расположения Бубура.

Умом французов не понять,

Аршином общим не измерить,

У них особенная стать:

Ни в чем нельзя французам верить.

Вместе с тем, они живут в спокойной и комфортной гармонии со своей природой, окружающей их городской средой и с самими собой.

Парижанином стать легко, особенно, если ты уже был им или был лондонцем, нью-йоркцем, ленинградцем или даже санкт-петербуржцем. Хуже, если ты был никем, ничего не знал, не читал, ни о чем не мечтал и ни на что не надеялся. Впрочем, такой ты никогда и не попадешь в Париж, просто не доберешься сюда, а, если и доберешься, то – на хрен от тебе сдался, этот Париж? И на хрен ты ему?

Парижанином стать очень легко – полюбить этот город и ничего в нем не знать, кроме того, что знаешь и удивляться, что тут делают все остальные.

В Париже, кто не парижанин, тот заклятый иммигрант (не путать с панибратом эмигрантом) или приблудший турист. Впрочем, туристы и иммигранты – основная часть населения города, а сами парижане живут тут в меньшинстве и потому чувствуют себя аристократами и тайными хозяевами жизни. Отличить современного парижанина от непарижанина пока можно по мобильному телефону, но это – пока.

Любимое занятие парижан – паркование мотоциклов. Ради этого они мотаются на своих двуногих и двухколесных в поисках удачной и романтичной парковки. Те, кому не повезло, ищут парковки на машинах. Это настолько печальное и грустное занятие, что все машины в городе ездят медленно, будто хотят сказать: «вот, жизнь проходит, и так никчемно, так пусто, так беспарковочно». Паркуют парижане свои машины гуськом, плотно прижимая одну машину к другой. Я так и не понял, как они потом распарковываются – на маневр каждому дается не более десяти сантиметров суммарно с двух сторон. Думаю, они вообще никогда не распарковываются и стоят на приколе навечно, как растиражированные «Авроры».

Чтобы быть парижанином, надо быть аллергически неприступным для герани, которая растет здесь и в мансардах, и на прочих этажах, и в уличных кафе, и просто на земле, у цветочных магазинов. Это очень красиво, но, если у вас на нее аллергия, то вас будут не покидать ностальгические слезы и сопли по минувшей и прошедшей жизни. Вы будете смотреть на мир сквозь слезу умиления, всепрощения, сострадания к павшим и богатым, острую, полную освежающего катарсиса и исходящих из души ядов.

Истинные парижане – выходцы из России, а все остальные, даже если у них и есть парижская прописка – обыкновенные французы, безо всякого шарму.

Все парижане очень поджары и никогда не болеют инфарктами миокардами. Это происходит от того, что они все время пьют красное вино, не посещают Макдональдс и много ходят по лестницам: французский минздрав еще в начале 20-го века ограничил в метро строительство эскалаторов и лифтов. Подсчитано: средний парижанин, пользующийся метро, в день преодолевает четыреста двадцать восемь ступеней вверх и еще больше – вниз. Те, кто пользуется мотопедами, наземным транспортом или ходит пешком, вынуждены, согласно французской Конституции, заменять каждую сотню ступеней одним стаканом красного.

Французы настолько поджары и скаредны, что в их туалет не войдешь, в душ не впишешься, в лифт не вместишься, а в коридоре даже с самим собой не разойдешься, про их винтовые лестницы, ведущие к туалетам и святыням, я вообще не вспоминаю.

И при этом все парижане сидят совершенно неподвижно, будто африканские истуканы, за столиками уличных кафе и ресторанов. Они даже не смотрят на протекающую мимо улицу, погруженные в реинкарнационные видения пыльных столетий древности.

Здесь найден удивительно эффективный способ избавления от назойливых, вездесущих и пронырливых туристов: автобусная сеть Open tour. По городу мотаются двухэтажные с верхним открытым обзорным этажом автобусы четырех автобусных маршрутов этой фирмы, имеющих суммарно пятьдесят остановок. Покупая единый билет на все эти маршруты (на один, два и более дней), вы освобождаете от себя регулярный транспорт и улицы города. Все четыре маршрута имеют стыковочные узлы пересадок с маршрута на маршрут, кроме того, вы имеете право делать любое число остановок без потери права на продолжение путешествия по городу.

Парижане не были бы парижанами, если бы не придумали сами себе конкурентов: имеется альтернативный сетевой туристический маршрут «Красный автобус», а также бесконечное разнообразие речных туров вверх и вниз по Сене. Там, где без туристов не обойдешься: у Сакре-Кер, Лувра и Собора Парижской Богоматери – парижане стараются не бывать и без дела не появляться. А какие дела могут быть у парижанина к Богу?

Особая прелесть – парижские блондинки: они сидят (стоят, лежат) и ждут, когда прибежит принц с набитым кредитными карточками кошельком и осчастливит себя обладанием этой блондинкой, но – огород не полот, коза не доена, фасоль не отсортирована, смысл жизни не познан и потому блондинкой пользуются всякие прощелыги, а в конце этого сомнительного праздника жизни, уже сильно далеко за тридцать все-таки приходит Он, клерк страховой компании, водитель автобуса или мелкий жулик с устойчивым доходом. Из-за Него в доме появляются дети, лишние вещи, лишние килограммы и еще более лишние (потому что вечные) долги: жизнь опять не удалась – и в который раз!

Местные профессиональные проститутки снимают квартиры вокруг Пляс Пигаль и Мулен Руж, над кафешками и магазинчиками. Их реклама у дверей достаточно монотонна: «я – дьявол», «в любви я – чертовка», «тебя ждет дьявольская ночь». Отчасти все это верно: в основной своей массе они чрезвычайно страхолюдны.

Современные гавроши и пьеретты

Три десятка средней ухоженности первоклашек загнаны в безопасный угол пятью педагогическими квочками, накормлены какой-то бисквитной дрянью, напоены безопасной бутылочной водой. У каждого желторотика на шее бирка с именем и телефоном, по которому следует звонить, если цыпа потеряется.

Потом квочки загоняют пятнадцать строевых пар в музей Сальваторе Дали, где очень умная наседка-экскурсовод усаживает детей на пол вокруг себя и огромного фотопортрета гениального, но людоедистого на вид сюрреалиста. Сорок минут, все время, что я провел в музее, детишки тихо, вежливо и очень внимательно слушали пафосный бред о жизни, похождениях и творчестве этого ненормального.

В Барселоне я наблюдал старшеклассников в музее Хуаа Миро – они вели себя столь же прилежно. Но этот горох – на грани умиления и восторга. Я бы и перешел эту грань, если бы не внезапо пришедшая трезвая мысль: так зреет во Франции следующая антикультурная революция наподобие революции 1968-го года.

Праздник начала уикэнда

Ничего не предполагающий пятничный вечер взрывается грохотом ударно-медного оркестра. Каждый из уличных музыкантов старается быть, прежде всего, самым громким в оркестре. Мелодия и прочая ерунда – потом.

Страсти накаляются с каждой новой мелодией. Наша малопроезжая улочка и вовсе перекрывается юными соловьями-разбойниками. Публика заводится: каждого в руках оказывается бутылка или стакан красненького, дети забрасывают медленно ползущие машины конфетти, маленький негритенок отплясывет брейк-данс с таким мастерством и остервенением, что к нему присоединяются возбужденные его выкрутасами дамы, совсем недавно получившие права гражданства. Больше всех в заводе, конечно, музыканты. Энергичная барабанщица выколачивает дух из своего огромного барабана, потом хватается за волторну и выдувает из нее все, что та может, затем с той же неупоенностью звуки выгребаются из саксофона, и лишь пара поспешных глотков из горла бордосской бутылки оставляют в живых и ее и ее инструменты.

Не все парижане на уикэнд уезжают в Ниццу, Лондон или Фонтенбло.

В субботу, мы наблюдали разгул этого праздника: перед Инвалидами и вокруг Эйфеля валялись стада недораздетых людей, у Сорбонны студенты колоннами выражали что-то, перекрывшее движение напрочь, у Бастилии шел митинг с зажигательными речами. В Париже совершенно невоможно понять из-за накала страстей, патетики и пафоса: это театральное, политическое или сексуальное действо. Скорей всего, все это вместе взятое и неотделимо одно от другого. В воскресенье разгул продолжался: опять по нашей узенькой прошелся ударно-духовой трам-тарарам активистов квартала: они возражали против платьев без рукавов (или боролись за них), в одной из мелодий я даже узнал «Караван» Дюка Эллингтона.

Монмартр

На сей раз мы жили на Монмартре. В прошлый раз, четверть века тому назад, мы, правда, тоже жили на Монмартре, хотя это не самое дешевое место в Париже – есть и дешевле.

Именно здесь исполнилось мое давнее желание: этот текст я набиваю, сидя в кафе. Если слегка оглянуться, виден фрагмент белого купола Сакре-Кер. Зеваки медленно, как вулканическая лава, обтекают наше угловое кафе, мне видны стенды художников и сами художники – на высоких табуретках и под зонтиками. В левое ухо тихо и вкрадчиво струится блюз – хорошо, что именно на это ухо я особенно туг, и потому музыка мне никак не мешает. А я ей. Время от времени накрапывает типичный англо-французский дрызл, в этом же темпе я глотаю простенькое красное по цене стакана как за настоящую бутылку: до обеда я совершенно свободен, после обеда – также, после после обеда – не менее.

Вечерами мы приходим сюда полюбоваться сизым сумерком Парижа, акварельным небом и темперой линий города. Здесь царит беззаботность тысяч человек: никаких страданий больше нет, теперь и впереди – только счастье, все будет хорошо, наши опять победят или, в крайнем случае, сыграют вничью на поле Армаггедон.

Нам немного грустно от того, что всем, и нам в том числе, не верится: кому-то было, есть или будет нехорошо и таких, увы, явное большинство. Но в это не верится, потому что не хочется верить.

Хорошо, что счастливые не оставляют на земле своих следов.