Золотая агония («О чем не пишут российские газеты» №78)

Даурская степь – огромные просторы в Забайкалье, родина самого распространенного в мире дерева, даурской лиственницы, сопки разрезаны быстрыми полноводными реками, древние кристаллические породы выходят наружу или близко к дневной поверхности, суровый край, большая часть которого административно принадлежит Читинской области.

Читинская область, наряду с Бурятией, Сахалинской и Камчатской областями во все времена – из беднейших, голь перекатная. В Читинской области, в селе Елизаветино, в начале 70-х учительствовала по распределению моя младшая сестра и на всю жизнь вынесла щемящую жалость к этому убогому краю. Он часто вспоминает окрестные пожары и записки, оставленные на месте поджогов: «Поджигали и будем поджигать, пока водки не завезете».

Сам я в советское время был здесь всего один раз, возвращаясь через Читу из Тынды, столицы БАМа. Был канун ноябрьских праздников, уже сильно за минус 20 морозило, метель гоняла колючий снег вперемешку с пылью. На темных улицах у припаркованных автофургонов стояли безнадежные, по преимуществу женские очереди: торговля к празднику выбросила тройной одеколон. Заканчивался 1987 год.

И вот – год 2007-ой.

Я приглашен канадо-британской золотопромышленной компанией экспертом в город Балей.

Самолет перемахнул Байкал и вскоре пошел на снижение.

Нищета началась сразу в аэропорту: в пустом здании аэровокзала ни буфета, ни туалета, ни скамеек, ни телефона, ни почтового ящика, вообще ничего.

Получив багаж, мы, группа экспертов, садимся на японские джипы и начинаем бесконечное путешествие по блистающей пустоте: белый снег тонким слоем, ярчайшее, как в пустыне, небо, полное безветрие, безлюдье и безмолвие. За бортом машины минус 30. Шофер: «вы нам оттепель привезли» – до этого здесь устойчиво держалось минус 50. Изредка попадаются коровы и лошади, упитанные, обросшие шерстью: скотина содержится безстойлово круглый год.

Редко-редко появляются селения и даже города: Шилка и Нерчинск. Поневоле напевается:

Шилка и Нерчинск

нестрашны теперь

Это нестрашно бродяге, что бежал с Сахалина, а потом Байкал перепрыгнул. Мы прыгнули в обратную сторону. И на всем 350-километровом пути всего однажды увидали вертикаль храма, все остальные вертикали – вышки по углам зон. Где-то недалеко Краснокаменск, где мотает свой срок Ходорковский.

Страну эту еще называют Гуранией: тут живут гураны, горно-степные козлы, упорные и упрямые, выносливые и дикие, тотемное животное местного населения, ведущего свою историю и родословие от каторжан, казаков и староверов.

Ландшафтно Гурания напоминает Монтану: то же среднегорье, те же пустые дороги и россыпь приисков, шахт, рудников, даже недры похожи. Если вы бывали в Монтане, то вам незачем ехать сюда: вы ничего нового для себя не найдете, разве что подивитесь жестокости социалистического и постсоциалистического оскала.

Уже ввечеру мы прибываем на место. Если Читинская область – самое жалкое российское захолустье, то Балейский район – самое жалкое читинское затрапезье. И пустота. От райцентра, где проживает 14 тысяч человек (в лучшие годы – 28 тысяч), до самого отдаленного села – более ста километров. Балейские золотые прииски – из беднейших. Само золото – с примесью серебра, все – на грани целесообразности добычи. Из трех гигантских карьеров два брошены, в третьем добыча еле теплится. В годы перестройки все рухнуло. Если бы дело было в Америке, люди бы разбежались, а здесь: куда бежать? И как избавиться от прописки? Ловушка. Золотая агония.

Правда, местные старатели шепотом рассказывают: в советское время план шел по двум показателям: объему извлечения пустой породы и собственно по золоту. Целый месяц ГОК гнал план по пустопорожью, а потом из потайной секретной, строжайше охраняемой шахты выкатывали пару вагонеток – и план по золоту был обеспечен. Сказка, конечно, но по своей плановой дурости очень похоже на быль.

Цены здесь практически московские: очень дорогой завоз. Доходы же… средняя зарплата в городе около двух тысяч рублей, пенсия, как везде, три тысячи, поэтому пенсионеры – народ богатый, привилегированный. Люди живут воровством и огородами, но надо же понимать, что шесть соток почти беспочвенной земли при плюсовых температурах всего три месяца в году прокормить могут весьма условно. В районе заработки повыше, но не намного. Газета – одна, тщательно перепечатывающая законы и указы местных органов власти, местное телевидение лишено лицензии за поддержку на выборах не того кандидата, Радио не существует. Интернет – конечно, есть, но, разумеется, не работает. Есть Дом культуры, где идет кино, которое не желают смотреть в Чите. По пятницам – дискотека, говорят, жуткое зрелище в жутком помещении. Все остальное – в прошлом, в забытьи, в разоре: хлебозавод – сломан, молокозавод – сломан, пивзавод – сломан, колбасный завод – сломан, обогатительная фабрика – сломана. Что не сломано – недостроено. Первое ощущение от города: только что прошла ковровая бомбежка. Это парадокс, но в городе, лишившемся половины жителей, острейшая жилищная проблема. Дело в том, что оставленное жилье не заселяется, а тут же разваливается и разворовывается: опустевшие квартиры отключаются от тепла, света, воды и всего прочего. А разворованное тут же пропивается.

Шагренева кожа Балея сжимается и сжимается. В школе, рассчитанной на 1200 учащихся всего 260 учеников, в той, что на 900 – 190. Не хватает учителей, врачей и всего прочего. Экспертиза проходит в санатории Ургучан, совсем рядом с городом по местным меркам – всего в 50-ти километрах. Когда-то этот целебный оазис был недоступен местным жителям, теперь – никому не нужен. А место – красивейшее.

Город поделен между двумя бандитскими группировками, которые доят тощее вымя местного торгового бизнеса.

Балей славится своими девушками. Только благодаря их породе здесь рождается более или менее здоровое поколение, но и это все зыбко: кругом уран и радиация, уровень которой никто не меряет.

На этом фоне – вызывающая роскошь властей. Мэр города получает 60 тысяч рублей (две с половиной тысячи долларов), что даже в Москве очень неплохо, сельский староста – 35 тысяч. Так поддерживается вертикаль власти: недовольный губернатором и далее до президента отстраняется от кормушки и впадает в нищету. Понятно, что такое «самоуправление» блюдет любые интересы, кроме интересов населения. Властей же – несметно. Имеется районный и городской отделы культуры (при полном отсутствии культуры), районный и городской департаменты образования (в городе – 1600 учащихся, в районе еще меньше), два здравотдела, два отделения милиции и так далее. Местные власти по сути выполняют функции вертухаев, а население всерьез играет роль зэков.

За двадцать лет запустения нынешняя волна ожиданий – не первая. Люди устали терять надежды. А инвесторы… Компания, купившая месторождение, полна социального оптимизма, готова помогать людям, но… право собственности здесь ничего не значит. Необходима лицензия на разработку и добычу золота, а давать такую лицензию очень неохота, ведь теряется контроль за территорией и людьми.

Что же дальше?

Скорее всего – тишина.

Но люди все еще на что-то надеются, потому что надежда будет последним жителем этого города.