Принципы советской и постсоветской власти («О чем не пишут российские газеты» №76)

Понять и убедиться в существовании этих принципов, не придавая им никакого эмоционального окраса жители России вряд ли смогут: это доступно в полной мере только тем, кто порядочно пожил на Западе, например, в США или Канаде, и освоил здешние механизмы и принципы власти, основанные на делегировании ответственности избирателями своим кандидатам во власть.

Вспомним (ибо еще очень хорошо помним), на чем держалась советская власть, на каких китах, ибо на тех же китах держится и нынешняя: поменялись только декорации, но не суть.

Вседозволенность

Не было такого закона, который не могла бы попрать власть. Более того, Сталин в самом конце 20-х годов просто заявил, что советское государство по принципы является неправовым, имея при этом ввиду, что государство есть его, Сталина, личное средство. Для всех подвластных, а не власть предержащих закон был более, чем суров и неумолим. Чтобы показать, кто в доме хозяин и кто единственный носитель власти, Сталин «мочил в сортире» важные и неважные детали и винтики своего государства: министров, военначальников, партаппаратчиков.

Недалеко от Сталина ушли и его неверные последователи: Хрущев мог запросто и не подумав, перекроить систему управления в стране (совнархозы), Брежнев – назначать себя лауреатом Ленинских премий, превращать свои дни рождения в героические подвиги и всенародные праздники, Андропов – продавать водку по паспортам, Горбачев со своей – под предлогом борьбы с алкоголизмом выкорчевывать не просто элитные, а уникальные для мирового хозяйства виноградники.

И все они, конечно же, не соблюдали и не чтили ни конституции ни УК – ведь они сами их сочиняли (ну, не сами, конечно, где им, малограмотным, но под их чутким руководством). Это, между прочим, и есть самовластие в полном и чистом своем виде: власть не только сама для себя устанавливает законы (о невозможности чего указывал еще Солон, установитель Афинских законов), но и считает себя вправе нарушать их, поскольку авторские права на право и закон – ее.

Недоступность

Советская власть быстро приучила себя жить не только на нелегальном положении, но и недоступно: за высоченными глухими заборами. Они ездили исключительно литерными поездами и бронированными лимузинами, Они жрали недоступное остальным и для того устраивали дефицит на все, включая самое обыденное и обыкновенное: на воблу, красную и черную икру, рубцы, кофе, колбасу, тушенку, туалетную бумагу (теперь этого барахла невпроворот и, следовательно, при советской власти оно просто уничтожалось, потому что столько власть просто не могла сожрать).

Чем выше уровень власти, тем недоступней блага, товары и услуги, которыми власть обладает. Дело доходило до того, что отечественный театр и зарубежное кино стали доступны исключительно им (речь, разумеется, идет о высших образцах, а не массовой халтуре типа «Сталеваров» во МХАТе или голливудских фильмах для дебилов, ну, что Брежневу до Антониони? ну, что Антониони до Брежнева? – а ведь поди ж ты, только они и были знакомы).

Неприкасаемость

Вероятность нападения на властеносителя в СССР была доведена до почти абсолютного нуля по Кельвину. Поэтому чрезвычайные меры неприкасаемости символизировали властность, а вовсе не безопасность (все они, опутанные интрига ми и заговорами, находили в зоне повышенного риска, все, включая Сталина, который, по одной из версий, также пал жертвой заговора и дворцового переворота). Ситуация шведского премьера Улафа Пальме, убитого на улице, когда он возвращался с супругой с вечернего сеанса из кинотеатра, в СССР была бы фантастической и невозможной.

Прикоснуться к вождю государственного или районного уровня, конечно, можно было, но только после тщательной проверки на лояльность и подобострастие.

И как и все другие принципы, неприкасаемость была также строго иерархирована.

Вот, строго говоря, и вся недолга, вот и все принципы советской власти, поскольку все остальное – демагогия, бантики или просто пропаганда.

Что же касается постсоветской власти, то тут произошло два изменения:

во-первых, изменилось содержание (депутатская и прочая неприкосновенность и тотальная коррупция породили почти сказочную, на уровне старика Хоттабыча, вседозволенность икру сменил доступ к СМИ, прежде всего, к экрану телевизора, а неприкасаемость достигла таких размеров, что кроме телохранителей нынешние властелины уже ни с кем не общаются, даже между собой – эту особенность обнаружили и обнародовали эксперты Европарламента);

во-вторых, вседозволенность, недоступность и неприкасаемость резко усилились: попробовал бы кто-либо из советских бонз иметь конюшню в несколько сотен авто, как это позволяет себе Жириновский, всероссийский староста Калинин был гораздо доступнее любого члена государственно думы и не было у тов. Сталина 19ти министерств и ведомств по обеспечению его личной защиты и неприкасаемости.

Указанные принципы зиждятся, как те три кита, на черепахе доктрины: величие власти обеспечивается унижением властвуемых. Потому и выглядят все эти наши недомерки, от Ленина до Путина с Медведевым, что все время, непрерывно и неукоснительно унижают нас. Во время войны штрафбаты, эти смертники, численность которых достигала почти миллион человек, не имели право идти в атаку, на верную гибель, с криком «ура!». Им дозволялось лишь мычать слабо членораздельное «буда!». На смерть и страдания шли и миллионы репрессированных, строем скандируя свою неправоту, свою преданность Сталину: «Цезарь, идущие на смерть, приветствуют тебя».

Доктринальный принцип советской и постсоветской власти выражается в простой и ясной формуле: «Ты – начальник, я – дурак, я – начальник – ты дурак».