Капитаны тонущих кораблей («О чем не пишут российские газеты» №74)

Мы провожали в последний путь небольшого ученого, руководителя среднего звена и очень хорошего человека (и правда – очень хорошего!). Провожающие – те, кого он совсем немного опередил своим уходом. Все друг друга знают по нескольку десятилетий, каждому ясно видимо на стене его огненное валтасарово «мене, мене, текел, упарсин» («исчислено, исчислено, взвешено, разделено») – собственно, ждать осталось каждому недолго. Да и ряды заметно редеют, как зубы старушечьего рта – новеньких-то совсем не прибавляется.

И говорилось над гробом, может быть, утешительное для покойника, но малоутешительное для всего уходящего поколения: мы уходим, в общем-то, бесславные и малозаметные, мы пришли ниоткуда и в никуда уносимся: мы не пошли по стопам наших родителей и предков, но и наши дети и внуки не пошли нашим следом, не поверив, что это – правильный путь – и это не единично, это так в большинстве своем, массово. А главное – горестное ощущение своей одноразовости: ни до нас никакой отечественной традиции, если честно, не было, ни после нас, тут уж точно не слукавишь, не будет.

Потом гроб (хороши нынешние гробы, добротны и качественны! Жаль такие сжигать, да их и не сжигают, верно, а пускают по кругу, как стеклотару в советское время: сколько раз мы пили «молодое вино» типа «Кавказ» и «Пшеничная» из одних и тех же «старых мехов» по 17 и 12 копеек) медленно поехал в декоративную топку, сильно смахивающую на очаг в каморке Папы Карло (труповозки собирают по мелким моргам дневную выручку и везут ее уже в настоящие крематории, мощные, как в Освенциме, где и производят по кубышкам бренные и почти подлинные останки, выдаваемые через два-три дня безутешным родственникам, цинизм смерти уже давно превысил цинизм жизни), музыка стихла, диафрагма захлопнулась, и мы, дрожащие, согбенные и еще более поскучневшие, потянулись на несвежий московский воздух.

Как-то отчетливо всем стало ясно, что научный коллектив, которым так долго руководил покинувший нас, будет расформирован, потому что держался исключительно на авторитете и давних заслугах ушедшего, все те дела, что он вел, никто не подхватит и не продолжит, что все его идеи, именно его, а не цитировавшиеся им, уже давно реализованы, если они вообще, эти идеи, были – ведь эта такая ненужная редкость в наше время и в нашей науке.

Да подхватывать и некому и нечего.

И ушедшее от нас имя ничего не значит для всех, кто не с нами и кто позже нас.

Основная масса поехала в институт, на официальные поминки, мероприятие совсем уж бессмысленное, а потому и безобразное, некоторые же отщепенцы и постоянные out of the mainstream, в том числе, как об этом нетрудно догадаться, и я, тихой сапой отползли от автобусов фирмы «Ритуал» в поисках уединенных мест для сепаратных поминаний, что теперь в Москве совсем легко.

Так трое из нас из обоймы юного старичья оказались в сетевом ресторане «Му-Му».

Чем русские фастфуты отличаются от американских? – конечно, выпивкой. Во всех этих наших «Елках-палках», «Дровах», «Шеш-бешах», «Му-Му» и прочих сетевых и несетевых скорострелках всегда и в хорошем ассортименте самая разнообразная выпивка, а, если уж ты совсем отморозок, то никто не заметит, что ты пришел со своим пойлом и никто тебя не осудит за распитие в общественном месте, все ж понимают, что ты делаешь это по нужде, а не по злобе.

Мы взяли «Русский стандарт», соответствующую закуску (а тут она вся соответствующая) и на десерт – по кружке бочкового.

Помянули и после второй, как принято, стали жаловаться в жилетки.

Два моих попутчика по проводам оказались редакторами двух оставшихся реферируемых научных журналов, публикации в которых признаются ВАКом для докторантов. Тиражи обоих журналов измеряются тремя-четырьмя сотнями экземпляров, которые распространить почти невозможно. Периодичность – три-шесть номеров в год.

- если отправить вам статью, – на всякий случай спрашиваю я того, кто редактирует журнал, где у меня напечатано с пяток статей, – долго ждать придется?

- честно, не знаю: мои статьи лежат не менее года, а если ты не собираешься защищать докторскую, то лучше и не суйся.

Во втором журнале ситуация оказалась еще плачевней: не успевают печатать статьи тех, кто стоит на очереди защит на Ученом Совете.

Со студентами же просто страсти.

10% второкурсников уже работает full time, среди третьекурсников таких треть, на четвертом – половина, на пятом – все. Аудитории стоят пустые. Не образование, а голый наряд короля.

Ни одна заявка госструктур на выпускников не удовлетворяется, сам Университет не может оставить себе ни одного выпускника. Причина одна: корпорации платят в 3-5 раз больше, чем может себе позволить платить государство или сам Университет. Профессорско-преподавательский состав просто вымирает, не имея никакого пополнения долгие годы, точно также, как академическая наука.

Уже перейдя к нефильтрованному десерту, самый молодой из нас, которому до пенсии – еще несколько лет пилить, грустно заметил:

- тяжело быть капитаном тонущего корабля, уж лучше, как покойник – уйти до гибели.

Никому в стране, ни одному президенту, губернатору, думцу и мэру на самом деле нет никакого дела до реального состояния дел, никому не хочется заморачиваться неразрешимой теперь уже проблемой науки и образования. Да что им: ни одному ректору и академику – по большому счету – ни до этого. Каждый из них, капитанов больших гибнущих кораблей, уверен, что на его коротенький век хватит, что он не переживет свой «Титаник» и потому позора и срама имать не будет. И дело на него никто не заведет и к ответу не потребует. Не до того всем.

И мы согласно примолкли.