Призрак

Они уже здорово выпили текилы и теперь болтали всякую чепуху, донельзя глупую и противную. Я молча сидел на своей любимой табуретке – слава богу, ее они не занимали, как будто она табуированная. Наверно, мое присутствие все-таки коснулось их, и они свернули в своей болтовне в мою сторону.

- ты знаешь, – сказала Молли, – а все-таки он напрасно повесился.

- это его дела, и никто не может утверждать, что это произошло из-за тебя.

Тут уж я не выдержал:

- я могу.

Они перегнулись.

- Молли, ты что, мой голос не узнаешь?

- ты же мертв.

- смерть – штука относительная. Кое-что не смогло умереть.

- ты где?

- с вами за столом, на своей табуретке.

Они опять переглянулись.

- Пол, тебе не следовало бы сюда являться, раз уж ты умер, тем более – по своей воле.

- в ней-то все и дело. Моя воля сильней меня.

Билл явно занервничал.

- ты, что, призрак?

- привидение: так мне больше нравится.

- чертовщина какая-то.

- Билл, тебе это не понять, ты же католик, а Молли вообще никогда не ходила в церковь. У нас, пресвиториан, души требовательные и строгие – им держать ответ за нас, вот они и требуют завершения всех земных дел, и по долгам, и по обязательствам.

- чего ты хочешь? – с привычными скандальными нотками начала заводиться Молли, – почему бы тебе не оставить нас в покое? Ведь суд развел нас, и все сроки апелляций и кассаций давно прошло, и теперь махать кулаками и щелкать клювом просто смешно.

- ты у меня сейчас обхохочешься. Дело вовсе не в доме, не только в доме, хотя и это решение суда я считаю несправедливым. Вы оскорбили мои лучшие чувства, вы оба оскорбили меня этой изменой, вы…

- Пол, мы все это от тебя уже слышали. Не стоило ради этого вылезать из могилы.

- да, вы слышали, но, наверно, ни черта не поняли.

- с чего ты так решил?

- но ведь вы так и не извинились передо мной!

- слушай, давай, если уж ты такой чувствительный, мы сейчас принесем свои извинения.

- поздно, слишком поздно, особенно, если вы и впрямь чувствуете свою вину.

- а ты не мог бы… как-то неудобно говорить с пустым местом..

- ну, вы сами этого захотели…

Усилием воли я стал проявляться, что произвело на обоих явно гнетущее впечатление: одно дело – в гробу, и совсем иное – так близко, да еще этот ужасный лиловый рубец, который никакой пудрой не прикроешь.

- м-да, – протянул Билл.

- то-то, – парировал я, слегка привзлетев и зависнув в воздухе на полголовы выше Билла, что было ему явно не в кайф, ведь он привык смотреть на меня сверху вниз.

- и что ты теперь намерен делать?

- дорогая, я потому и остался частично на этом свете, что остался неудовлетворенным, неотомщенным и неутешенным.

- Пол, ты нам угрожаешь?

- ага.

- а если я тебя сейчас?…

- слушай, Билл, ты ведь наверняка знаешь, где хранится мой смит-и-вессон. Просто, чтобы ты убедился в моей неуязвимости, пойди за ним и разрешаю тебе один выстрел с расстояния вытянутой руки.

Он все-таки не поленился.

Я хотел его предупредить, но не успел: пуля грохнула зеркало за мной, и на пол потекли осколки.

- это к несчастью, – сказал я, возвращая себе видимость, – от каждого соприкосновения с материальностью я теряю видимость, но требуется небольшое усилие воли, чтобы вы вновь имели удовольствие общаться со мной и видеть меня. И учти, Билл, как нематериальная субстанция, я не горю, на меня не действует химия и осиновый кол. И очень не рекомендую распускать руки: ты будешь разочарован потерей равновесия и уважения к себе.

- чего тебе угодно.

- мне угодно мстить вам, упорно, безнаказанно, самым гнусным образом, до тех пор, пока не надоест или пока я не почувствую, что полностью удовлетворен.

- и что тогда?

- и если такое случится, я покину вас и этот бренный мир, кстати, далеко не лучший.

- и как ты собираешься мстить нам?

- я же сказал – гнусно.

- сколько?

- что – сколько?

- сколько ты хочешь получить, чтобы больше не являться сюда?

- Билл, дружище, ты, наверно, еще не въехал после своей текилы. На хрен мне твои паршивые деньги? Что я с ними буду там делать?

- Пол, ты всегда был подонком, но…

- Молли, пожалуйста, не усугубляй свою и без того поганую ситуацию. Я вот, к примеру, не знал, как начну вам мстить, но ты сама мне подсказала: во-первых, вам больше не удастся трахаться, уж об этом я побеспокоюсь в первую очередь. Никогда. Во-вторых, я заставлю тебя, шлюха, вернуться ко мне и спать со мной, а Билл будет наслаждаться этой картиной.

Кулак Билла прошел сквозь меня, и Билл больно врезался башкой и плечом в косяк.

- Билл, дурачок, я тебя предупреждал.

- как же ты это сможешь сделать?

- нет ничего проще: буду дожидаться, когда вы распалите друг друга и готовы будете к своему блуду, и вот тут-то и начну смеяться, подавать советы, щекотать вас, пугать и отпускать самые грязные шуточки на ваш счет – и через две недели вы не сможете без страха смотреть друг на друга. И бесполезно будет прятаться в мотелях или на скамеечке в парке – я неотступно буду следовать за вами и неизменно буду с вами третьим. Я тебе, Молли, даже не дам трахаться с другими: Билл, пожалуйста, может, с кем угодно, кроме тебя, а ты – ни с кем. И ночью спать не дам, пока ты мне не дашь. Несколько ночей помучаешься – и дашь, а Билл будет сидеть рядом и смотреть, как мы этим делом занимаемся.

- Пол, Пол, не надобно тебе это делать!

- вспомни, Молли, как я тебе кричал то же самое, когда ты объявила, что требуешь развода и будешь жить с Биллом, а я валялся у тебя в ногах, цеплялся за тебя, как за спасительный крест: «только не Билл!», ведь он был мне другом, был больше, чем брат. Ты помнишь это?

- помню.

- почему ты меня тогда не послушала – ведь у нас сейчас бы было все по-хорошему, все как у людей.

- я полюбила Билла.

- так посмотри на своего Билла, хорошенько посмотри: я заставлю его сидеть и смотреть, как ты стонешь подо мной. И ты будешь любить такого Билла? А он будет любить тебя? И спать с любой, кто даст ему за полсотни баксов.

- это жестоко.

- а это было милосердно – сказать мне, валяющемуся в твоих ногах: «не нравится – можешь удавиться, мне дела нет!»?

- но я же не знала!

- а сейчас знаешь, но все равно валяешься с ним, вы жрете текилу, а, нажравшись, займетесь сексом, зная, что меня уже нет, что это якобы правосудие свершилось, что мне мучительно больно и жаль умирать, но еще мучительней и больней – жить, что мне душно в петле и что никогда-никогда мне уже не быть живым и не давать жизнь.

- что же нам делать теперь?

- это ты у меня спрашиваешь?

Билл, кажется, что-то придумал и, как всегда, неудачное:

- Пол, я понимаю твои чувства и претензии к нам, пожалуй, ты даже прав, хотя, согласись, мы тебя не уговаривали лезть в петлю и, если знали бы, что ты такое задумал, сделали бы все возможное, чтобы отговорить тебя от этого неразумного шага.

- вам было плевать на меня и на то, что со мной происходит.

- Пол, я предлагаю разумное решение: мы берем на себя уход за твоей могилой – год, два, десять лет, если хочешь, мы можем взять на себя эту работу пожизненно…

- и еще тысячу баксов впридачу.

- и еще тысячу баксов впридачу.

- Билл, ты – неисправимый осел! Ну, на хрена мне ваша тысяча баксов?! На хрена моей мятущейся душе два веника цветов по 4.99 за дюжину раз в год над тем, что успешно гниет на кладбище?!

- не знаю… неужели тебя не волнует, что тебя всю жизнь, до самой старости, будут навещать твои друзья…

- гнусно предавшие меня, нет, уж, пожалуйста, оставьте мой прах в покое.

- ты не думай, мы будем молиться за тебя каждое воскресенье.

- уж на что наш пресвитерианский Господь сомнителен и ненадежен, а ваш католический и вовсе лукав и все ваши епископы – сплошь педофилы.

- может, нам стоит развестись?

- Молли, не надо было жениться! А ваш развод – вряд ли он оживит меня.

Возникла пауза, тягостная даже для меня, хотя общение с ними, несмотря ни на что, мне нравилось. Я уже давно понял, что все мои угрозы – лишь пугала, я никогда не смогу их осуществить, хотя, конечно, надо было бы.

- вот что: кажется, я понял, что бы меня утешило. Даю вам, мерзавцам, ровно год, чтобы вы перестали, наконец, пить, привели себя в порядок и в форму. Через год вы должны родить мальчика – именно мальчика, уж расстарайтесь, тем более, что современные методы спаривания это позволяют. Вы должны родить мальчика и назвать его моим именем. И будете любить его: и как сына, что нормально и естественно, и за меня, и как меня, так много недожившего и недолювшего. И когда и если это случится, я, пожалуй, успокоюсь и мои призрачные остатки покинут вас и эту землю.

- ты, правда, так сделаешь?

- клянусь собственным прахом! По-моему, я неплохо придумал. По такому случаю, пожалуй, можно допить то, что у вас там осталось от этой паршивой текилы.