Приемыши

В жизни мне довелось довольно близко сталкиваться с этой печальной ситуацией – приемными детьми в семьях.

Брошенные в роддомах, подкидыши, беспризорные, убежавшие, приемыши – наиболее распространенные формы сиротства, каждая со своими особенностями, по большей части, зловещими и трагическими.

Самые благополучные из них – приемные дети, которым и посвящен этот небольшой очерк. А, поскольку они самые благополучные, всегда надо помнить об этом и, вспоминая других сирот, из других групп, надо все это умножать на сто или на тысячу. Лучше – на тысячу, не промахнетесь.

Первая и самая тяжелая травма и проблема ребенка – мама. И чем позже он обретает свою маму, тем потаенней и горше обида: «ну, почему ты так долго не приходила?». И, конечно, каждый ребенок ищет и находит оправдание этому опозданию, непременно находит, иначе не может быть, но остается глубокий порез души от свершенного лукавства. Он может зарубцеваться и рассосаться, но только – если мама пришла не слишком поздно.

И никогда нет уверенности в том, что шрам исчез, и никогда, ни самому ребенку, ни окружающим, невдомек: когда, как и чем может начать ныть и кровоточить эта рана – непослушанием ли, непомерными капризами, поднятым на отца кулаком и ножом – именно в отце дети склонны тайно видеть врага-разлучника. И что они там сочиняют в своих головах страшными ночами и страшными снами – Бог весть.

А фантазии, точнее, даже не фантазии, а воображение – вторая и также очень тяжелая проблема приемных детей. Уже и принятые в семью, и поверившие в то, что это – их семья, убедившие себя в этом, они еще неопределенно долго будут хранить тайны своего воображения.

А воображение – это не просто фантазии, так свойственные детям. Воображение – это фантазии с включением самого себя в них, даже не самого себя, а образа себя, который и лучше, и возвышенней, и красивее, и умнее, и героичнее, и благороднее самого себя. Воображение настолько близко к сновидениям, что порой уходит туда или приходит оттуда. В отличие от фантазий ребенок (да и взрослый) неволен в нем. И пусть воображение наше по большей части и в нормальной ситуации из Добра – но где уверенность, что горькая и неутешная обида не может быть заполнена мстительным злом?

Зло порождает зло.

И если над ребенком совершено насилие – грубое и невозможное в обычной семье, зло в нем становится неистребимым.

К семи годам большинство сирот, неприемышей, и мальчиков, и девочек, уже испытало сексуальное насилие – шок и опыт неизгладимые. Потрясенные тем, что насильно превращены в чью-то вещь, доставляющую боль и ужас – тебе, но удовольствие и наслаждение – насильнику, такие дети несут на себе пожизненно каинову печать: «со мной можно делать все, что угодно, а, стало быть и я могу делать с другими все, что угодно, и нет мне ни на что запретов, как не было их и в отношении меня, и все, на самом деле возможно». И есть в улыбке и жестах и поведении такого несчастного что-то потаенно нехорошее, глубокий и тайный, а порой и нескрываемый, демонстрируемый, но неслыханный и безразмерный цинизм: говорите, говорите хорошие слова, я-то знаю, что стоит за ними, и что вы прячете от всех, пока не дали вам волю, а уж дадут – тут все ваши слова и исчезнут бесследно; если надо, и я буду говорить такие слова, но, как и вы, я знаю другие слова, и знаю, что они означают, и знаю, что есть помимо слов. И вот он приветливо машет, машет вам ручкой, и доверчиво улыбается, но, когда он почувствует свою безнаказанность, слабая детская ручка сложится в неприличный жест, а милая и робкая, полная надежды и доверия улыбка превратится в отвратительную ухмылку, а вот он опять – милый и добрый мальчик. Или девочка.

И безнадежна вся ваша семейная и школьная педагогика.

Лишенные какой бы то ни было собственности, дети-сироты склонны к воровству. У них не то, чтобы просто не было собственности, ни угла, ни игрушечки, ни распашоночки, и даже фамилия порой чужая – это-то само собой (да им еще по сто раз на дню попрекнут: государство тебя кормит-поит, одевает-обувает, все тебе дает, а ты…), у них напрочь отсутствует чувство и понятие собственности. Своей собственности. У них есть только острое чувство чужой собственности: у меня нет, а у него – есть.

И они привыкли восстанавливать справедливость.

Потому что справедливость – врожденная и вменена нам вместе с волосами, кишками, ушами-глазами и прочими признаками идентификации.

Они не воруют – они восстанавливают справедливость, поэтому, слушая долгие и мучительные наставления «воровать нехорошо, это делает плохо другому человеку», они, угрюмо глядя в пол, отвечают «я больше не буду», а сами думают: «все равно буду, потому что так – справедливо, а не так – несправедливо».

К этому надо добавить врожденное неблагополучие, попорченные гены, худое и невнятное родословие, пьяное зачатие и пьяную беременность, можно много чего добавить и наложить на хрупкий воз судьбы приемного ребенка.

И потому отказаться от него, уже взятого в семью – мучительно невозможно. Это так его сломает и так измучает вашу совесть, как бы миниатюрна она ни была, что не приведи Господь.

И потому – всего один совет, даже не совет, а просто догадка, увы, слишком поздняя, но ради которой и затеян этот текст: вдруг, кому-нибудь это поможет!

Невозможно превозмочь пороки и странности приемного ребенка и бесполезны корректировки и исправления его характера: он в них неповинен и он сам перед ними бессилен. Но – это и надежда и даже убежденность – есть в самом ребенке его же спасение.

Но можно обратить во благо и в противовес всему этому наследственному и благоприобретенному ужасу единственное достояние ребенка – его воображение, его возвышенное – наперекор всему! – представление о себе и его неистощимое и влекущее его по несуществующим и вымышленным им мирам свойство подлинно жить – не в мире сем, а в самом себе и с самим собой.

Этот дар достоин ваших усилий по превращению его в талант и любое творчество и сочинительство: стихов, музыки, живописи, всего-всего. Не ради, может быть даже, карьеры и жизненного благоуспеяния, а во имя самоспасения человека, верящего в свой талант и боящийся загубить его воровством или еще каким наказуемым деянием. Он сам будет сдерживать и хватать себя за руку – из страха выронить свечу таланта и своего спасения в нем. И он упорно – уже будучи взрослым и самостоятельным – будет продолжать идти по им самим найденному пути и исполнит свое предназначение и сможет сказать в конце его: «вот, Ты дал мне этот талант, и я приумножил его и возвращаю его Тебе». И услышит – чтобы ни случилось в его жизни, наверно и непременно услышит: «хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего» (Мтф, 25.21)

P.S. Когда текст уже был написан и закончен, когда сказать уже нечего и говорить нечего, в голову и сердце пришла одна очень горькая мысль: а ведь мы, жители этой страны, пожалуй и есть те самые приемыши: нам чувство собственности неестественно, не надо нам прямо от матери («моя мама!»), с первыми глотками ее молока, мы лишены этой собственности – не в годы коммунистического рая, а веками, во всю нашу разнесчастную историю, а потому мы, по естеству своему и вороваты, но и талантливы (вот наша единственная собственность!) и только талантом спасаемся от тюрьмы да от сумы, и это так гордо и здорово, но и как же это горько – ощущать и понимать.