Братья

Я – старший, Он – младший. Мы – братья от одной матери, но от разных отцов, точнее – у нас нет их вовсе, только отчимы. Мать навещает каждого из нас раз в неделю: Его – по субботам, Меня – по воскресеньям. Мне уже шестнадцать, Ему – почти четырнадцать. Мы живем неподалеку друг от друга и потому видимся каждый день. Мы любим друг друга.

Все началось полтора года тому назад.

Он вдруг начал пить. Ему было всего двенадцать. Он вдруг стал пить все, что содержит или напоминает спирт.

Это было ужасно.

Он приходил ко Мне, заплетающимся языком рассказывая, какую дрянь и совершенно напрасно выпил. Иногда Он приносил это пойло с собой, чтобы поделиться со Мной. Я отпивал хотя бы немного – чтобы уменьшить Его дозу: Мне никакой алкоголь не нравится. Мы сидели где-нибудь на дровах, или на бетонных плитах, или на бревнах: мы ни от кого не прятались, но все-таки пил Он втихомолку, когда никого поблизости не было.

Напившись, Он начинал хныкать, очень жалобно, Я обнимал Его и слегка баюкал: и такая сладостная грусть охватывала Меня, и Я понимал, что на этом свете у Меня уже никогда и никого не будет кроме Него. И Я тихонько плакал над Ним какими-то сладкими детскими слезами. Потом Я, когда мы насидимся в обнимку, отводил Его домой, если Он не мог идти сам.

Сначала Его дома били, потом перестали.

Перестали бить и пускать домой, потому что Он воровал дома все, что можно продать или обменять на выпивку. Я уговаривал и умолял Его не пить больше, Он обещал, но пил все чаще и все больше. Я не знал, что делать.

Однажды мать приехала к Нему в будний день. И не одна, а с врачом-наркологом, и позвали Меня. Он сидел тихий-тихий, глаза огромные, распахнутые от страха. Они уже давно так сидели, когда пришел Я, и уже все решили – это было сразу видно.

- Мы решили, – начала мать, – заняться Его принудительным лечением.

- к сожалению, это – патология, наследственное. Ни Он сам, ни Ты и никто с этим не справится без постоянного медицинского контроля.

Он смотрел на Меня, свою последнюю и единственную надежду и защиту.

- нет! – сказал Я.

- Тебя и не спрашивают, – это уже говорил Его отчим, – Тебя предупреждают: Ты ведь пил вместе с ним и, если понадобится, мы подадим на Тебя в суд за спаивание несовершеннолетнего.

- нет! – повторил Я. Я инстинктивно чувствовал, что делать этого нельзя, но Я не знал, почему и не мог им объяснить.

Врач сказал мне:

- зажмурься.

Я зажмурился.

Он приложил руку к моему лбу, над правым веком:

- открой этот глаз, а второй не открывай.

Я открыл.

- закрой.

Он переместил руку в центр:

- а теперь открой оба.

Я открыл.

- закрой.

Рука сместилась к левому глазу.

- открой его.

Я открыл.

- Это – простейший тест. У Тебя – нормальные реакции, а Он уже не контролирует свои действия. Его надо лечить.

- вы увезете Его в больницу?

- другого пути нет.

- нет! – Я взял Его за руку, крепко сжал и не отпускал ни на секунду: теперь Он знал, что в безопасности и Я Его никому не отдам.

- вот заладил. А почему?

- вы Его там погубите окончательно. Я обещаю, я клянусь – Он больше не будет пить. Скажи – Ты не будешь больше пить?

Он пытался выдавить из себя «да», но не мог, только шевелил перегоревшими губами.

- это серьезное, это уголовное дело: если мы не отправим немедленно Его на лечение, меня как врача могут судить. Его мать и отчима – также. Мы не хотим сидеть в тюрьме из-за Твоего упрямства и Его патологии. Он бессилен перед своими генами.

- нет! – больше Мне нечего было сказать.

- хорошо, – врач достал шприц и наполнил его какой-то гадостью, – чтобы окончательно убедить Тебя, проведем еще один тест: Он его не прошел, посмотрим, пройдешь ли Ты. Закатай рукав выше локтя.

Он обманул Меня. После укола я мгновенно ослаб и как провалился во тьму. Я даже не услышал, как Он завизжал от страха,

Первое, что я спросил утром:

- где Он?

- Его отвезли в психушку.

- Я смогу Его увидеть?

- Туда не пускают. Это – опасно. Это хуже любой тюрьмы.

- Я поеду туда. Где это?

- Тебя не пустят. Никого не пустят. Тебя – прежде всего.

- Где это?

- Не знаю. – мой отчим никогда Мне не врал, и я понял, что он и вправду не знает.

Мать и Его отчим тоже молчали.

Я не знал, где Он и что с Ним, но Я всем собой чувствовал: Ему не просто плохо, Ему ужасно.

И я начал разговаривать с Ним, каждый день и каждый час. Я чувствовал: вот именно сейчас Ему совсем худо, Его мучают и унижают, Его бьют, издеваются над Ним, истязают, связывают, мучают насилием и принуждением. И Я, как мог, утешал и успокаивал Его.

Первое время Он отвечал Мне, хныкал, жаловался, рассказывал о своих мучителях.

Потом стал отвечать все реже и невнятней. Я продолжал говорить с Ним, иногда даже кричал, чтобы Он услышал Меня, но порой Мне казалось, что Он перестал различать Мой голос среди других.

Через год нам разрешили свидание с Ним.

В больницу поехала мать, Его отчим и Я.

Нас встретил все тот же врач.

- к сожалению, без прогресса. Это – тупик. Он теперь совсем невменяем.

Нас повели по длинному глухому коридору. Все двери, выходящие в этот коридор, были бронированными, с тяжелыми навесными замками. Так мы дошли до небольшого зала для встреч.

Сидеть было негде и мы стояли. Открылась противоположная от нас дверь, и через нее в комнату впустили Его.

Он стал совсем маленьким и худым.

Он боязливо вошел, ни на кого не глядя и никого не замечая и сразу бросился ко Мне, упал, цепко прижался к Моей ноге и заскулил, застонал, запричитал, залопотал на языке звериных детенышей: ничего не понятно и все понятно – до жгучей боли и полного осознания случившегося и того, что с Ним наделали – врачи, санитары, другие сумасшедшие.

И тогда я закричал, громко, как никогда, Я даже никогда не думал, что у Меня есть столько силы на крик. Сзади подскочили и как-то очень уж ловко скрутили мне руки назад и стреножили ноги так, что я не мог шагнуть. Но Я продолжал кричать и, чем сильней Я кричал, тем мне становилось больней в изломах рук и ног, и тем громче Я кричал от боли и ярости, а Он продолжал цепляться за Мою ногу и все также тоненько, жалобно скулил. И Его слезы нестерпимо жгли Меня. И Я кричал – монотонно, на одной ноте, и глох от собственного крика.

Мне сделали укол, как тогда, и крик стал замирать и стих вместе со Мной.

Очнулся Я у себя дома, в своей кровати. Оказывается, Я спал более двух суток. Я попытался вспомнить весь этот кошмарный ужас, Его жалкую зверушечную беспомощность и слезную мольбу ко Мне помочь и спасти. Я вспомнил все.

И тогда Я стал пить, что пил обычно Он – все подряд, и тренироваться, чтобы пройти тест в психушку, к Нему.