Гимн Имаго

Гене Копылову

с горячей надеждой, что он прочтет это

В жизни каждого наступает этот мрачный, трагический период, период глубокой дефинитивности, когда приходит окончательное и трезвое прозрение, что никакого будущего больше не будет, будущее кончилось, так никогда и не начавшись,

Все, что было до того – неумеренное пожирание жизни и себя ли, мертвецкая, почти беспробудная спячка чувств и разума ли – все теперь становится бессмысленным, а потому безобразным, нестоящим и ненастоящим, каким-то нелепым черновиком жизни – и становится мучительно жаль прошедшего и еще более мучительно стыдно за это червячное, унылое, безнадежное прошлое, в котором не было ничего, ничего значимого и достойного, где не было по сути тебя самого, хотя ты там и был – как игрушка, как червь, во всей невнятности бытия не по существу.

И вот, наконец, ты состоялся, совершенно неожиданно для самого себя и окружающего мира. Свершилось – и ты взлетел, ты подлинно взлетел над миром, поняв и прозрев его самую важную тайну: мир прекрасен и полон любви.

И ты становишься летучим и стремительным ангелом собственной души, Ты понимаешь, что именно таким ты сам себе и мнился всю предыдущую жизнь, мучился невозможностью и недостижимостью этого облика и образа, к нему неясно и робко стремился и им бредил в безумных своих, романтических и возвышенных мечтаниях.

Бесплодный и жалкий доселе, теперь ты стал бесплотным и потому неслыханно, невероятно, сказочно плодовит, как эльф и как древняя мать всех летучих существ и призраков, ночная царица Лилит.

И вместе с этим окрыленным и всеохватным чувством любви ты прозреваешь и другое – бесконечность и неотвратимость смерти, ужасной, милосердной и неизбежной сестры любви. И жизнь становится вдруг необычайно короткой, а значит яркой и ясной, пусть всего лишь, в сравнении с утомительно долгим прошлым, однодневной – только такой вспышкой она и может быть. И если любишь, значит – смертен. И если в любви даешь иную жизнь, то смирись с потерей своей – для того и потому и дан тебе дар любви, чтобы умереть, для и потому и дан тебе дар смерти, чтобы любить.

Ибо теперь, став прекрасным, ты становишься целью и жертвой так устроенного мира. Да, теперь на тебя открывается сезон охоты – не потому что кто-то, насытившись тобою, продлит свое существование: с ним, твоим ловцом и охотником на тебя ничего не случится. Но он гоняется за красотой, Мир устроен так и таким образом, что может существовать, лишь ловя и уничтожая составляющую его красоту. Мир омерзителен: он боится собственной красоты, ведь в красоте его спасение, а мир не верит в свое спасение и не хочет его, ему страшна и чужда гармония, пребывающая лишь в воображении, в образах, но никак в сознании, мыслях, чувствах, делах и действиях. И малейшее, чуть уловимое проявление красоты должно погибнуть в тенетах и жестокости мира, в его хищной материальности.

Пойманная и распнутая, красота должна погибнуть, оставшись в памяти своих ловцов и палачей умилением раскаяния, быстрыми искрами совести. Вот куда нетленно уходят Имаго…