Байкал – безупречный шанс в жизни

- я никогда не была дальше Урала!

- о!, а я так люблю Сибирь и Дальний Восток! Давай поедем в этом году на Байкал.

Так родилась немного безумная идея путешествия двух уже сильно потрепанных жизнью супругов. К этой идее присоединилось еще несколько супружеских пар и близких людей, разного возраста, весовых категорий и профессий, – в обсуждении плана путешествия было так много выпито и помянуто, что не состояться путешествие не смогло. Достали билеты на самолет, зафрахтовали катер на десять человек, никто не отстал и не отказался.

Прогулка растянулась на пару недель, при этом ни один день не был похож на другой.

Найти в этом калейдоскопе нечто общее и единое трудно, но тем не менее:

Байкал зримо учит: земля людей прекрасна и природой и нами самими; пожалуйста, люди, не забывайте, что вы тоже прекрасны.

Байкал – это не только озеро, это – целый мир, населенный водами и рыбами, со своей, уникальной атмосферой, контрастной Сибирскому антициклону, а, стало быть, со своей погодой, ветрами, циркуляцией, со своим рельефом и его уникальными формами, со своей мифологией, историей, географией, биологией, геометрией и прочими предметами.

К общим чертам Байкала следует также отнести его несомненную священность, красоту и спокойствие, даже во время шторма.

К какому бы берегу Байкала вы ни пристали, по любой погоде и в любое время суток, хоть глухой ночью, первое, что вы увидите – рубленая баня, три голых мужика степенно пьют чай (пиво, водку), все трое, независимо от комплекции, возраста и степени распаренного опьянения, похожи одновременно на Евдокимова, Вампилова и Шукшина, и над каждым – аура харизмы и нирваны, в одном флаконе.

Байкал – это здоровье: тут все для здоровья и здоровых людей.

Байкал – это омуль: свежий, свежемороженый, расколодкой (разновидность строганины), в ухе, слабосольный, в фольге, горячего и холодного копчения. Конечно, есть и другие рыбы, но они – не эндемики, а омуль – настоящий эндемик, особенно, если под водочку.

Байкал – это на 99% акватория и территория без электричества, телефона, телевизора, газет, радио, Интернета: страна информационного покоя от политики, рекламы и ежедневных катастроф. Сюда стоит ехать хотя бы ради этой тишины и темноты, например, чтобы поговорить со звездами, ведь мы, если честно, уже забыли, как они выглядят и что нам говорят. Сюда также стоит ехать ради восходов и заходов Солнца, ради Луны, патронессы местных ночей.

Все дальнейшее повествование – никак и ничем не связанные между собой фрагменты нашего путешествия, без хронологической последовательности и последовательности маршрута, по наитию памяти.

Шторм

Наш гордый корабль «Поручик» никому не сдается – ни врагу, ни шторму, хотя уже давно пора. Начинал он свою карьеру там же, где погиб другой гордый крейсер, «Варяг» – на Тихом океане. Служил «Поручик», тогда, правда, имевший лишь номерной знак, в военно-десантных войсках и принадлежал к многочисленному семейству десантных катеров серии «Ярославец». Очевидно, по мысли корабелов, судно и его экипаж относились к одноразовым боевым средствам, но жизнь оказалась сложней и милостивей: катер перевезли на Байкал и переделали его в гидрографическое судно, а в лихую чубайсовскую годину приватизировали, перекрасили в невинный голубой цвет и назвали «Поручиком».

Конечно, это – не Холстомер, но зато – подлинный и главный герой нашего путешествия. Команда: капитан Гена, юнга Саша и кок Марина плюс 10 пассажиров.

Боевое крещение все 13 персонажей получили на переходе от мыса Покойников на западном берегу в Чивыркуйский залив – на восточном.

Сарма погнала тяжелые и немного хаотичные волны от берега к берегу, с хорошим разгоном, так что «Поручик» постоянно получал пинка под зад, зарывался сопаткой в воду, получал по соплям то слева, то справа, скулил и корячился, но полз.

На ногах держались лишь капитан и юнга. Повариха поставила было на завтрак пшенную кашу, но потом пришлось плюнуть на эту затею – не ловить же кастрюлю по камбузу.

Все оставленное на корме разметало и разбило, по палубе растеклись багровые разводья малинового варенья в жирных осколках бутылочного стекла (вот она, высшая справедливость – разбилась бутылка вина, а водку стихия пощадила).

Из кают долго никто не вылезал, страдая качкой в одиночку. Кое-кто принимал лекарство – водку с лимоном, что и вправду помогает, но не всем и ненадолго.

Именно во время шторма у многих, особенно у Кати, завертелась мысль: а на фига все это за такие деньги?

Больше всего болтало, конечно, на носу, в гайморовых полостях которого разместились Георгий с Ириной и Леша с Марусей.

Меньше всех обязаны были страдать расположившиеся под рубкой повариха и Марик со Светой. Но и они страдали.

Свои неудобства испытывали недра кормы, особенно Катя, над которой, ко всем общим напастям, протекало – и прямо на нее. Однако и Марина, и Галя, и я получали свою долю дискомфорта

Обычно в шторм мне снится всякая чертовщина. Впрочем, мне и в штиль снится она же. Просто в шторм чертовщины больше и показывают ее дольше. Вот что взбрело на сей раз:

Сказка о яром царе Гордии

Жесток и сладострастен был ярый царь Гордий – и в любви и во вражде: многих врагов он победил, много царств покорил, много людей погубил, но горше всего было тем, кого он любил: семь жен он замучил в своих объятиях, все семь умерли, одна за другой, до срока зачахнув и не дав царю потомства, тихие, покорные, безропотные, кроткие. И чем бесплодней становился Гордий-царь, тем безумней в страстях своих, тем губительней была любовь его, тем страшней объятья его, тем скорей верней увядала жена его безвинная.

Постаревший и поседевший, но все еще жадный и неистовый, прослышал он о карамарской девице – Чараимской царице и отправил войско свое в далекую страну, чтоб привести ту девицу к цареву престолу, в жены, коль и впрямь красоты необычайной окажется.

Подошло царево войско к стране Чараимской, а земля вдруг встала перед ними стеной до неба.

Решили воеводы обойти стену слева, а там – горы до неба, все в снегах, а за горами – море. Стали обходить справа – река огромная, болота топкие, пески зыбучие, а за рекой – опять то же море, без конца и краю, неведомое, неназванное.

Потеряв множество воинов, вернулись воеводы к тому месту, где перед ними земля вздыбилась. Что делать? На небо не полезешь, а возвращаться назад – смерть неминучая, позорная.

Старшой воевода в отчаянии махнул мечом по стене – та и расступилась узкой тропочкой, прямой и тоненькой.

По той тропочки и прошло все войско внутрь земли Чараимской.

День идут, два идут – никого, Пустая страна.

Так и дошли до самого центра. А там шатер стоит прозрачный, в нем – нагая карамарская девица, на одной ноге стоит, на самом мыске, стоит, не шелохнется, а другая нога высоко над головой поднята, мыском прямо к солнцу.

Объяснили воеводы, зачем пришли.

- пойду с вами, если мне покоритесь и моими будете, и моей красоте поклонитесь.

Воеводы совсем волю потеряли и во всем согласились с карамарской девицей – Чараимской царицей.

И пошло войско вспять. От красоты карамарской девицы свет исходит, а все окрест во мрак и тьму обращается. Войско на четыре части разбилось: одна несет поклажу: изысканные яства, знаменитые чараинские вина, легкие, сладкие, ароматные до дурмана; другая часть несет носилки с благовониями, мазями, бальзамами, притираниями и другими ухищрениями красоты и здоровья; третья – палантины со многочисленными лекарями, знахарями, слугами, советниками, звездочетами, магами, мечтателями, поэтами, волхвами; четвертая, самая большая – по очереди, с благоговением огромный шатер, в котором незримая и невидимая карамарская девица – Чараимская царица. Воины ее несут так бережно и осторожно, что внутри никакого движения или неудобства нет.

Кончился поход, и предстала карамарская девица пред ярым царем Гордием, не нагая – в черном прозрачном одеянии, от чего ее нагота еще ярче стала.

- будь мне женой!

- покорись мне, тогда, может, и стану.

Хотел царь жезлом о землю ударить, а жезл вдруг во сто пудов стал, от земли не оторвать, хотел ногой топнуть в гневе, а ноги сами подкосились, пал ярый царь Гордий пред карамарской девицей – Чараимской царицей.

- поклянись, что никогда не войдешь ко мне не зван!

- клянусь!

- поклянись, что никогда не посягнешь на меня, коли я того не пожелаю!

- клянусь!

- поклянись, что никогда не будешь на мне, но лишь подо мной!

- клянусь!

- поклянись, что будешь рабом моим и все войско твое только меня слушаться будет, и народ твой моим отныне назовется!

- клянусь!

Хотел ярый царь Гордий на каждый ее приказ крикнуть «нет!», а из него само рвалось «клянусь!».

И понял враз ярый царь Гордий, что лишь карамарская девица даст потомство ему, и восстало в нем его неистовство, естество его ненасытное, и возжелал он девицу, как еще никогда не желал, пуще света и жизни.

И стал ярый царь Гордий жалким рабом карамарской девицы – Чараимской царицы и во всем следовал ее повелениям и все прихоти и желания ее исполнял, сверх и ранее ее ожидания.

Истерзала она тело его томлением, истомила душу его обещаниями. И умер ярый царь Гордий подле шатра ее, карамарская девица так ему и не далась, и после смерти его покинула опустошенное и разоренное царство его, растворилась в неведомых далях,

А на страну после смерти царя пала черная тень смут, и стояло смутное время ровно тридцать лет. Обезлюдела страна и одичала и от самой себя и от внешних врагов, которые становились своими и внутренними, а свои и внутренние становились внешними врагами.

И лишь через тридцать лет стал проясняться над страною порядок, и люди стали вновь плодиться, а по заросшей ковылем степи прошел плуг, и в домах затеплились огонь, надежды и новый хлеб.

Чивыркуйская стоянка неандертальских москвичей

В бухте Змеевке тихо, пасмурно, сыро, время от времени хлюпает мелким дождем.

У самого берега – беседка, а рядом с ней – сруб с горячим радоновым источником.

Наш человек чем знаменит во всем мире? – ради собственного излечения от неведомых болезней он готов рискнуть и пожертвовать последним здоровьем. То есть, разумом мы понимаем, что лезть по прохладе в воду с температурой в 43 градуса, да еще пузырящуюся откровенной радиацией – ставить на карту, можно сказать, последнее, но тем же разумом мы понимаем, что так долго летели и плыли сюда (правда, не зная о существовании этого Бимини) что, вон какие сидят там и выходят оттуда красные как раки и здоровые как морковка и ведь не умирают у нас на глазах – и мы тоже лезем, парами – семейными или по интересам, потому что сидеть нагишом и вплотную друг к другу можно только, имея супружеские отношения или глубокие личные отношения. Например, я с Лешей, сидя по грудь в горячей воде, обсуждали, можно ли после радона пить, а если можно, то что, сколько и под какую закуску. Георгий с Ириной, вероятно, решали беспроблемные вопросы бытия, Галя с Катей – свое сугубо заветное, Марина с Марусей – тайны цифровой фотографии, Капитан с поварихой – когнитивные проблемы развития межличностных отношений в постиндустриальном обществе в условиях разреженного коммуникативного пространства. Юнга, как это принято у них, решил не мыться. В общем, время летело быстро, но не зря. Особенно, если учесть, что сокровенные беседы иногда прерывались появлением не то выдры, не то нутрии, не то ондатры, которая совершенно бесцеремонно принимала свои ванны.

Метрах в пятидесяти от горячей ванны – теплая, с температурой 37 градусов. Здесь можно сидеть неопределенно долго, можно, рядышком, помыться и даже устроить небольшую постирушку.

Идиллию прервала моторка с рейнджерами. Они взяли с нас за заход (попароходно), за стоянку (поголовно) и заодно оштрафовали нашего капитана за незапертый гальюн. Если учесть, что на берегу это заведение было водружено высоко на горе и загажено до неподступности, гуманизм экологов в полуштатском показался нам вычурным.

Непогода не выпускала нас из Чивыркуйской западни трое суток. В прощальную ночь Марик со Светой устроили сюрприз – и по тихой вечерней воде поплыли в романтическую даль восемь маленьких корабликов с уютными свечками на борту каждого.

На Ушканьих островах

Шторм еще не утих до конца, а нас понесло из Чувыркуйского залива на Ольхон: восточная сарма сменилась западным баргузином, самое время с утра пораньше сматывать удочки.

Я спал под привычный стук какой-то моторной железяки над самым ухом. Стук вдруг прекратился, через несколько минут возник вновь, опять прекратился… опять застучало… я полез на палубу. На самом верху, сразу за рубкой, в позе командора-культуриста стоял Марик, как всегда, в одних плавках. Я слегка поежился в своей телогрейке и поплелся в гальюн – чистить зубы и на прочие водные процедуры.

Когда вышел – корабль уже прибило к какому-то берегу. Марик наконец отцепился от железного шеста (кажется, это – антенна, но радио у нас не работает) и сошел со своего пьедестала.

Капитан стучал ломом по какой-то железяке.

- блок цилиндров полетел, – авторитетно констатировал Георгий.

У нас в стране сложилась своя, универсальная система ремонтов и починок всего, неважно, чего, компьютера, чайника, телевизора, автомобиля или самолета: надо по нему вдарить чем-нибудь тяжелым сверху или сбоку – и оно заработает.

Капитан решил, что полетела помпа, но то, по чему он стучал, не было похоже на помпу: я ее знаю, у меня в детстве велик был, мне ли не знать, что это такое. У нас на судне вообще нет помпы – не предусмотрена конструкцией парохода, да и надувать ею тут нечего: откуда у теплохода шины? То есть, шины, конечно, есть, все четыре, как полагается, они висят вдоль бортов, но не для надувания помпой, а для приставания к причалам и чужим бортам, по-нашему, по-научному, для швартовки, чтоб не разнести причал или наш лайнер в щепки.

На шум и грохот встал Леша.

Он быстро оценил ситуацию и встал во главе ее, как хирург над операционным столом. Команды шли также властно и сухо, как в операционной, сразу стало ясно, что он в иномарках разбирается:

- разводной!

- держи!

- болт!

- откуда у нас болты?

- т… …ть, а что есть?

В общем, они починили то, что посчитали за помпу, которой здесь делать нечего.

- а что это за берег?

- Большой Ушканий

Тут голос подала Света:

- Марик, это я во всем виновата!

Наколдовала-таки кораблекрушение, чтоб попасть на заветные Ушканьи.

Мы оказались с утра пораньше на запретной заповедной территории. Из-за мыса затарахтел мотор, и к нам подлетел губернатор Ушканьих островов в парадной казенной форме цвета хаки.

- давно стоите?

- минут двадцать, помпа полетела

- никто мимо не проплывал?

- нет, а что

- помпу починили?

- да

- вот и хорошо, возьмете на борт японского ученого с переводчицей

- а что случилось?

- министр обороны Иванов инкогнито прилетает на Ушканьи острова, с десантным батальоном и эскадрильей вертолетов-ракетоносителей, поохотиться на нерпу: это зрелище не для слабонервных японцев.

Более всего рейнджера беспокоило, что косяк слабосольного омуля пройдет мимо катера министра обороны в неположенное время или не по тому борту, мы же его не волновали ни с какого борта.

Мы успели прогуляться по берегу, устланному местами белоснежным, зализанным до самых аристократических обводов мрамором. Через 20 минут японец со своим оборудованием, включая переводчицу, был уже на борту, присоединившись к рерихнутому тульскому поэту-песеннику, губернатор любезно промолчал о штрафе за парковку в неположенном месте, и наш корабль гордо потарахтел на юго-запад, подгоняемый баргузином, который таки умеет пошевеливать валом волн двух-трехметровой высоты.

Эндемики Больших Котов

Музеями Байкал небогат, а музеи небогаты посетителями. Нас понесло в Лимнологический музей в Больших Котах. Создавали, содержат и водят экскурсии здесь биологи, что сразу бросается в глаза: почти все экспонаты – либо чучела, либо заспиртованы. Хороший биолог – пуще пономаря. Часовая лекция, в которой каждое второе слово – эндемик, утомила как всенощная в декабре.

После этого визита в нашем лексиконе осталось всего одно легальное ругательство – эндемик:

- ну, ты, эндемик, наливать Пушкин за тебя будет?

- ты зачем этого эндемика купил? Я же просил «Балтику», третий номер

- что-то вчера каша была, как с эндемиками, или подгорела?

И так далее.

Местное население, включая иркутян, не очень разбираясь во всей этой ботанике, беспозвоночных и ластоногих, уверенно считает, что настоящий хозяин Байкала – медведь, которого даже за глаза называют уважительно: Зверь.

В Тальцах

Совсем иначе в Тальцах.

Тут, на просторном берегу Ангары, всего в нескольких километрах от ее истока, вольготно расположился этнографический музей на открытом воздухе, состоящий из русского, бурятского и эвенкийского разделов. Правда, в эвенкийский мы почему-то не попали.

Молодая, энергичная экскурсовод, знающая не только свой предмет, но и психологию пациентов.

Гвоздь экскурсии – живое пение местной композиторши, исполняющей на очень хорошем уровне песни своего мужа.

Из всего изобилия и потока сведений и знаний стоит отметить две детали:

- русские, считая детей ангелами, до шести лет не воспитывали их, позволяли делать, что тем вздумается и только с шести лет приучали к труду; у бурятов этот период беспечального детства был растянут до 14 лет;

- в русских семьях невесты умели многое и почти все, кроме одного – они не умели готовить: этому их должна была научить свекровь.

Так как более половины нашей команды – учителя и образованцы, то в здании церковно-приходской школы мы все расправили плечи и гордо подняли головы: зарплата учителей составляла 24 коровы в месяц, в чистеньком классе – всего четыре парты, жилая учительская комната при школе размером с класс и просторней любой деревенской избы, учителя при встрече непременно встречали поклоном, а все его хозяйственные и бытовые дела были почетной обязанностью деревенских. Особое умиление вызвали счеты с десятичными дробями: мы учились по более примитивному абаку.

Буряты, как и алтайцы и многие другие сибирские народы, под влиянием русских перешли на оседлый образ жизни: они продолжали строить многоугольные юрты, но уже из тесовых бревен.

Жаль, что при музее нет ресторана со старорусским, бурятским и эвенкийским меню, но, может, все еще впереди?

Чудеса Ольхона

Ольхон – 70-километровый узкий остров, отделяющий Байкал от Малого моря. Самое заветное и загадочное сооружение природы на Байкале, огромный сакральный жертвенник.

Сюда можно добраться не только по морю, но и посуху: от Иркутска за 400 рублей ходит маршрутка на МРС (Маломорская рыбная станция), это чуть более 200 километров, а от МРС ходит паром. Вся южная часть Малого моря – сплошной туристский рай: с причалами, банями, домиками, кемпингами, отельчиками, магазинчиками, пляжами, здесь тепло, полно рыбы и целебного разнотравья.

На Байкале многие путешествуют автостопом, подсаживаясь на попутный катер и плывя если не до нужного места, то хотя бы в нужном направлении. Нам по ходу плавания удалось подвести пятерых.

Три года тому назад через МРС на Ольхон провели электричество. Кабель и его электрическое поле на дне пролива стал непреодолимым экраном для омуля, который теперь не заходит в Малое море: хрупкое это дело – байкальская экосистема.

Пологий с запада, Ольхон обрывается своим восточным побережьем в Байкал. Центральный поселок острова, Хужир, растянулся на несколько километров близ самого священного места Ольхона, мыса Бурхан, места туристского паломничества и шаманских камланий.

Наш капитан, ольхонский бурят, научил нас нехитрому обряду: из каждой рюмки надо черпануть безымянным пальцем малую толику и сбрызнуть четыре капли – перед собой, за спину и по обе стороны от себя. Должен признать, что мы не всегда помнили о том, что надо бурханить и бухали частенько совершенно бездуховно.

Проходя Малое море близко от восточного берега, можно любоваться (что мы и делали) затейливыми скалами, наиболее известные из которых Три Брата и – на самой северной оконечности острова – Хобой.

Здесь была устроена рыбалка на хариуса.

Капитан уткнул «Поручика» в скалы, пустил мотор на полную громкость, создав искусственную «речку» за кормой. Он вытащил под тщательные молитвы Светы трех небольших хариусов, потом передал спиннинг мне. Довольно быстро метровый хариус взял мормышку. Должен признаться, во мне живут инстинкты поплавочника, я каждый раз забываю, что подсечка спиннингом делается в совсем другой технике. Короче, перед самым выходом из воды мой полутораметровый хариус сошел, вильнул хвостом и растворился в пене. После меня Леша вытащил мелкого хариуса, на чем наша рыбалка и завершилась, а я до сих пор вспоминаю своего двухметрового красавца.

КБЖД

Кругобайкальская железная дорога – это наш отечественный Клондайк, героическая эпопея всемирно-исторического значения. Это вам не БАМ какой-нибудь паршивый, строившийся в бессилии и от бессилия, КБЖД – гордость России, красивейшая железная дорога в мире.

В 50-е, в самую дурашливую советскую эпошку, когда глупости и благоглупости перли из Никиты «Чудотворца» – не фонтаном, но поносом, среди целины и кукурузы, решили строить Иркутскую ГЭС. Ничего б не случилось, если бы ее построили на сотню километров ниже Иркутска, а так: затопили пол-дороги и пришлось строить Кусок Транссиба от Иркутска до Култука по горам, нарушили гидрологический режим Байкала, где все тонко и точно связано в живой и неживой природе, наверняка напортачили и во многом другом.

Впервые я побывал на оставшемся от Култука до порта Байкал стокилометровом участке КБЖД в 1987 году и с тех пор пребываю в очаровании от этих заброшенных мест.

Здесь ходил знаменитый ласковый Мотаня в пять вагонов: продовольственный магазин, три плацкартных и один для перевозки скота. Я чуть не прослезился, встретив его вновь, спустя 20 лет.

А мы едем на электричке, которую тянет тепловоз. За отдельную плату можно постоять на тепловозе, в позе белогвардейского казака или питерского рабочего.

Отсюда хорошо видны грибы вдоль дороги, во множестве.

На станции Половинка мы разъезжаемся с Восточным экспрессом Москва-Питер-Наушки-Пекин – новомодное железнодорожное сафари исключительно для иностранцев, продолжительностью месяц в одну сторону. Кругобайкалка – один из аттракционов. Стоимость такого путешествия от 6 тысяч долларов и выше. Часть вагонов – от Восточного трансевропейского экспресса Лондон-Стамбул.

На стоянках нас, пассажиров ждут омуль горячего копчения, шашлыки, домашние сибирские обеды. Но тут заминка: 70-80% туристов – очень экономные китайцы, едущие 2-3 классом и со своей снедью.

Самое печальное в этом путешествии – турлагерные стоянки. Их много, они очень живописны, но замусорены и загажены до беспредела.

Песчаная

Песчаная не зря считается жемчужиной Байкала: тихая бухта, пляж, теплая вода, причудливые формы рельефа, ходульные сосны…

Здесь, как и в недальней отсюда Ае, время давным-давно остановилось и более никуда не течет и не движется. В этой антимашине времени чувствуешь себя давно и счастливо умершим – для дел, суеты, для всего, что не небо, не скалы, не горы, не зависшие в небе чайки и бездонная синь Байкала.

Хайку Песчаной бухты

Быстро летает время –

горы растут словно сосны

Напрасно болтливая чайка

с шепотом спорит песка.

Вот опять я эти волны вижу,

превращаясь в желтую песчинку.

Время, время,

почему оно стоит так долго?

Байкал… Бродский… Плиний… Постум

Слушай, Постум: этих сосен

Тихий шепот, этот ветер,

Этих чаек, эти волны –

Слушай, Постум: там, далеко,

Где ни драм и ни сражений,

Где забытые просторы

Звуков, красок, настроений,

Мы самим себе приснимся…

Милый Постум, тишиною

Я пишу тебе, твой Плиний,

В робкой голубой надежде

Более не видеть Тибра.

Большая и Малая Колокольни, причудливый Бакланий остров, бухта Бабушка со скалами Бабушка и Внучка – тут есть, чем восхищаться, куда лезть и на что медитировать.

Аршан

Аршан – курорт, расположенный более, чем в сотне километров от крайней точки Байкала Култука. Долина, вытянувшаяся между хребтами Хамар-Дабан и Восточный Саян, отделяет Байкал от его младшего брата озера Хубсугул. В светлом геологическом будущем оба озера сольются воедино и образуют новый океан.

Бурятия, где располагается Аршан, также отличается от Бурят-Монголии, как Карелия – от Карело-Финской ССР. В 1923 году Бурят-Монголии дали статус автономной республики, а в 1936 году, в связи с неудачными для нас событиями на Холкин-Голе, Монголию из названия убрали, хотя отличить монгола от бурята также сложно, как воду Байкала от хубсугульской воды.

Бурятии еще повезло. В 1944 году Тува, войдя в состав СССР на правах союзной республики, при переходе потеряла эту союзность и превратилась в автономную. А из Карело-Финской ССР выселили всех оставшихся там финнов и разжаловали шестнадцатую союзную в надцатую автономную: неисповедима мудрость национальной политики КПСС.

Аршан уже более века живет своими целебными источниками. Местный батюшка Иван Чистухин на исходе 19-го столетия, видя, как источники исцеляют окрестных бурят, добрался до Томска, ближайшего города, где имелся тогда медицинский факультет, получил авторитетное экспертное заключение об аршанской воде, в Иркутске нашел себе компаньонку, Розу Соломоновну Бляхер, с которой и поставил дело на превосходной коммерческой основе. Фирменные бутылки аршанской воды пользовались успехом от Москвы до Владивостока, благо до каждого из этих городов от Аршана всего по пять тыщ километров. К источникам потянулись страждущие и болящие. В Аршане быстро возник и до сей поры процветает пансионный бизнес в частных домах. Наплыву посетителей явно способствовало несколько обстоятельств: несомненное гостеприимство бурят и их добродушие, их веротерпимость, поскольку их полубуддистские-полуязыческие воззрения относятся скорее к нормам поведения, чем представляют собой теологическое учение, а также превосходное молоко и молочные продукты, сами по себе целебные. Мясо и молоко здесь, несмотря на проникновение рыночных отношений, чрезвычайно дешевы.

Местные воды и грязи лечат практически все, но особенной славой пользуются ключи, бьющие в речке Кынгырга – они предназначены для страдающих глазными болезнями. И необычайно эффективны.

В Аршане два больших отеля, один (бывшая тюрьма для привилегированных лиц) является одновременно и лечебницей, но преобладают дикие пациенты (patient по-английски означает «терпеливый», мы все терпеливы, мы все – пациенты).

Дикие места, дикие больные, дикий бизнес: в Аршане процветает рынок лекарственных дикоросов, местных и монгольских прибамбасов (китайцев здесь недолюбливают и побаиваются), дикая тибетская медицина, дикий общепит, коронный номер которого – позы (те же манты, но из более плотного теста и более сочные, их едят руками, сначала из надкушенной позы или надкушенного поза выпивается с вампирским сладострастием горячий бульон, а затем съедается еще горячий труп позы или поза, в зависимости от вашей сексуальной ориентации). Здесь существует даже дикий экскурсионный сервис, между прочим, весьма приличный и квалифицированный.

За грибами здесь ходят на расстояния вытянутой руки, при этом грибов – прорва. Только начался сезон рыжиков. По наводке нашего экскурсовода мы купили пару пузатых банок у лучшей грибоварки Аршана, тети Зои. Секрет ее засолки удивительно прост: она ничего не добавляет в грибы, кроме соли. И то, что у нее получается – песня.

Аршан расположен на склоне Саян, очень живописных. Погода здесь меняется с необычайной скоростью: хлопнешь рюмку по случаю проливного дождя, а закусывать приходится по жаре и при ясном солнце.

Примерно в сорока километрах от Аршана имеется еще более дикая водогрязелечебница в селе Жемчуг (я не знаю, что это значит по-бурятски). По дороге, протоптанной еще конницей Чингис-хана, мы добрались до этого источника. На ванное отделение времени не было, поэтому мы предались свальному лечению в небольшом мутном бассейне, в котором нервно и с шипением била горячая (+65 градусов по Цельсию) струя целебной воды. Рядом – не менее целебные грязи. В «лягушатнике» визжит и исцеляется одновременно несколько десятков человек. Мы получили истинный кайф и излечение, правда, так и не поняв, от каких болезней и есть ли они у нас.

Почти всю длину Култукской долины занимает Иркут, речка быстрая, напористая, аккурат под хариуса. На этом стокилометровом перегоне и родилась эта сказочка:

Про Иркута ( семейская сказка)

- Деда, а почему одни люди всему вокруг себя поклоняются, а другие – только Богу в себе?

- Оттого, что каждый сам для себя судит, во что верить.

- А я – кто?

- Дурачок пока, ангел Божий. Вырастишь – тогда сам и будешь для себя решать.

- Как, деда?

- Как все. Вот, послушай, сказку об этом, неугомон.

Это было давным-давно, но уже и тогда Байкал был стар и сед, и, как и все старики, упрям, властен и своенравен.

У Байкала было 330 сыновей и две дочери: старшая – кривая и хромоногая Селенга и младшая – красавица Ангара.

Буйный западный ветер Сарма принес Байкалу весть о могучем красавце Енисее, мол, просит богатырь отдать ему в жены Ангару.

А завистливая Селенга нашептывает старику: «Уведет у тебя Енисей вместе с Ангарой все твои воды и богатства».

Рассвирепел старый Байкал:

- не бывать тому, что младшая дочь раньше старшей замуж выходила!

Надменно велел он шальному ветру Баргузину дать ответ Енисею: «С нищими не роднимся!», нахлобучил на себя облачную шапку, потемнел, посуровел, насупился в стариковской гордыне, зашелся тяжелыми холодными волнами.

Удалой Енисей – не мытьем, так катаньем. Улучил он темное время, встретился, будто ненароком, с Ангарой. Полюбилась ему красавица, однако и Ангара вмиг влюбилась в белокурого молодца. Долги ли коротки были их свидания, порешили они, однако, бежать и тайно обвенчаться против воли Байкала: любящие сговорчивы.

Бежала Ангара со своим возлюбленным поздней ночью, а наутро старик Байкал хватился пропажи, вскипел, забурлил пенистыми бурунами, пошел раскачивать тугие волны на скалы, круша камни в крошево.

В гневе призвал он своего старшего сына, богатыря Иркута, повелел ему нагнать и вернуть в дом беглянку.

Задумался Иркут, запечалился. Не смел он ослушаться своего отца, но и сестру свою любил крепко, не желал ей зла.

В раздумьях и нерешительности тек Иркут по своей Тункинской долине, а в последний момент все-таки решился, резко ушел от Байкала, свернул на север, догнал Ангару и отдал ей свои воды и силы, помог ей бежать к любимому.

Долго и счастлив брак Енисея с Ангарой. Первенца своего они назвали Ангаракан и подарили внука Байкалу. Крепыш так понравился старику, что простил он свою дочь и помирился с зятем.

А над Иркутом был суд.

Собрались силы небесные, земные и подземные, долго обсуждали случившееся и решили: виновен Иркут ибо воля отца выше братских чувств. И навечно отлучили Иркута от Байкала.

Собрался и людской суд.

У людей своя мудрость, своя правда: любовь выше гнева, выше родителевой воли и всех других устоев.

Навек связали они брата с сестрою, а на месте их слияния издревле поселились люди. И поныне это место Иркутском зовется.

С того случая разделились мнения и законы – людские и стихийные. Люди сами себе правила устанавливать стали, по-своему жить.

Буйствуют и неиствуют стихии, небесные, земные и подземные, шлют людям испытания и бедствия, не хотят, чтобы человек по-своему жил, гнут его и его гордость, а люди… Люди – они ведь разные. Кто смиряется и покоряется, тому слышны и внятны голоса неба, земли и недр, того стихии и силы щадят, тому и помогают. Кто жить хочет по-человечески, тот свой голос и разум имеет, в себя вслушивается. Каждый сам за себя решает.

И ты сам за себя реши: кто ты и кем быть хочешь. А сейчас – спать! Утро вечера мудренее.

Иркутская история

Иркутск – один из красивейших городов Сибири, город, живущий уже пятый век и потому имеющий богатейшую историю и еще более богатую архитектуру. По уровню провинциальности Иркутск почти ничем не уступает Москве и потому москвичу здесь привычно и комфортно.

Мы провели в этом славном городе несколько дней, разместив себя в уютной гостинице «Русь», а громоздкие вещи – в двух шагах, на квартире Марика, под присмотром самого хозяина, Светы, Ксюши, Дана и добродушнейшей ротвейлерши с причудливой и незапоминающейся кличкой.

В Иркутске довольно много строят: и новые жилые билдинги-недонебоскребы, и храмы, и торговые комплексы, но еще больше ломают и ремонтируют. Местный мэр почему-то ополчился против деревянной архитектуры: в Риге каждый деревянный барак признан за произведение искусства и национальное достояние, а здесь чудеса резьбы – наличники, ставни, подзоры – и литья – трубы, коньки, флюгеры – спокойно пускают под бульдозер. Что удается отстоять в мэрии, поджигается местными толстосумами, освобождающими себе престижное место для показного жилья в зарешеченных хоромах.

Оно, конечно, дороги и мостовые в Иркутске – для каскадеров. Но их усиленно чинят, латают, ремонтируют, приводят в скоротечный порядок.

Иркутский рынок богат, пестр и не по-сибирски дешев. Радует, что большинство продуктов – местные: овощи, фрукты, грибы, орехи, ягоды, цветы, дикоросы, рыба, которой так богат Байкал и местные реки. Изобилие… Впрочем, август – самый богатый здесь месяц.

Богат Иркутск и своими ювелирными камнями и изделиями: лазурит, чароит, малахит, яшмы, опалы, бирюза – и все это великолепие по почти бросовым ценам.

В многочисленных харчевнях, кафе, пиццериях, ресторанах, позных – битком народу. Сибиряк, ох, не дурак поесть.

Отдельный сюжет – мешочно-барахолочный рынок «Шанхай». Попав сюда, сразу понимаешь, что Иркутск – один из самых бойких каналов проникновения в Россию китайских товаров, граждан, языка, обычаев и нравов.

Говорят, что оптимист изучает английский, пессимист – китайский, а реалист – автомат Калашникова. Судя по всему, в Иркутске приходится изучать все.

Потрясает в Иркутске реклама, самого сомнительного и двусмысленного свойства. Я, конечно, понимаю, что внешность женщины и есть ее внутренний мир, но даже в августе как-то зябко смотреть на свадебную парочку огромного рекламного щита на каждом перекрестке: он в бабочке и плавках, она – в фате и ажурных полупрозрачных стрингах. А каково видеть такое при минус пятидесяти?

Местные рекламные шедевры помогли мне придумать пару объявлений:

Комплектующие к секс-машинам

Нижнее белье для гермафродитов и транссексуалов

Осталось найти достойных рекламодателей.

В книжных битком книг и людей. Помимо барахла, продающегося повсеместно, от Атлантики до Тихого океана, здесь можно встретить и экзоты типа «Песни и романсы советских заключенных».

До Иркутска дошла, наконец, общенациональная винная беда с акцизными марками: и без того негустой выбор вин сильного поредел, оставив на плаву лишь непотопляемые и неупотребительные полусладкие вина, производимые из неведомых материалов в неведомых краях.

Однако местная водка уже вернулась на прилавки. Главный хит Иркутска – водка «Байк» (сокращение от Байкала), можжевеловая, кедровая и классическая. Так как реклама водки запрещена, то рекламный слоган звучит странно, но призывно и убедительно: «на лодке «Байк» – по жизни». Что и вам рекомендую.

Советское в Иркутске мирно уживается с постсоветским и досоветским: памятник Ленину не мешает памятнику Колчаку, расстрелянному по приказу Ленина на льду Ангары, оба они любуются храмом-новоделом, отделенным от них потоком иномарок с левосторонним рулем, тем, что справа (граница между правосторонними и левосторонними иномарками проходит уже по Челябинску и стремительно смещается на запад, а ведь всего 8 лет назад левосторонние были только в Приморском крае; правда, говорят, Сибирь скоро будет забита китайскими правосторонними машинами).

В Иркутске поддерживается сеть музеев декабристов: Трубецкого, Волконского, других – они посещаемы и в хорошем состоянии, вообще, в культурном, духовном и даже материальном смыслах Иркутск вполне самодостаточен и независим и не испытывает никакого комплекса неполноценности при сравнении с богатенькими Красноярском и Новосибирском, тем более – суетной и иностранной Москвой. Во многом эта самодостаточность зиждется и коренится на памяти о декабристах, которых иркутяне уверенно считают своими, а что у тех было до Сибири и после – лишь предисловие и послесловие к Иркутской Истории.

Таковы беглые, порой невнятные и скороспелые впечатления о чудесной поездке на Байкал.