Мотылек (святочное интервью)

Тишайший Уланский переулок, в тылах помпезного «Лукойла» и неуклюжего ЦСУ, построенного еще Лео Корбюзье. Здесь все меньше живут – все больше работают. Бизнесы как поршнем вытесняют москвичей из их потаенных нор и квартир. Тут нет даже магазинов и лавочек, Считается, что чем быстрей вымрут обитатели здешних клоповников, тем лучше.

Домофон, как водится, не работает. На наше неожиданное счастье, идет жилец. Мы за ним. Он в лифт – и мы в лифт.

- Мне четвертый.

- И нам.

- К Нелли Григорьевне? Удивительный человек.

Звонок – и тут же открывается дверь: нас ждали.

Сухонькая женщина, хрупкая и легкая, будто мотылек, совсем маленькая для этой почти старинной двухкомнатной квартиры с высоченными потолками. Все просится на ремонт и поновление, все обветшало, и только вокруг нее вьется и кружится трепещущее пламя жизни.

Наша встреча началась с торжественной церемонии вручения скромного гонорара за публикацию в «Западе-Востоке»:

- Вы не поверите, это мой первый заработок в последние лет двадцать, если не больше.

Мы долго отнекивались от чая, наконец, уселись поудобнее вокруг письменного стола, заваленного книгами и бумагами, жена расположилась с правого фланга, вооруженная тяжелой фотоартиллерией.

- Расскажите, пожалуйста, о себе: кто Вы? Где Вы жили? Кем работали?

- Родилась в 16-м году, в Баку, кончила там девятилетку: как и положено по тем временам – пионерская работа, общественная работа… В 1932 году появилась в Москве вместе с родителями. Мне было 16 лет, и я преподавала, давала частные уроки и поступила в нефтяной институт имени Губкина. Одновременно с учебой пришлось поработать в геологических партиях. В Московское государственное геологическое управление была зачислена в 1938 году. Работала во Владимирской области, в Судогде, в Касимове, В том же году вышла замуж, за своего же студента, геолога, а потом началась война. От эвакуации я отказалась, и считаюсь «оборонщиком Москвы» по этому поводу. Приходилось всяко, конечно, в том числе и на крышу лазить. У меня к тому времени уже были дети. Но в 42-м году возобновились полевые геологические работы. А в 43-м году я уже работала в Башкирии, на нефтегазосъемке. В 1944 году – Чечня, как раз сразу после высылки чеченцев. В 1945 году я поступаю на работу в Геологический институт Академии наук.

- Надо же, это в Пыжевском. А следующий дом, по Старомонетному – Институт географии, я там начинал.

Поступила в ГИНе в аспирантуру, работала на Аральском море, изучала донные отложения. Там был интересный эпизод.

Тогда была организована засекреченная экспедиция по разведке и добыче урана. Мы работала на Арале, а я никогда не была в Ташкенте. А он ведь совсем рядом (больше тысячи километров!). Вот мы и решили поехать в Ташкент. Туда мы билет достали, побродили по Ташкенту. Кое-что в управлении геологии о Ташкенте узнала. А обратно – билетов нет и денег нет. И тогда я решила пойти к самому высокому начальству, тогда ведь не президенты были, а первые секретари. И тут меня понесло, как Остапа Бендера. Я знала, что тут где-то работает урановая экспедиция. Показываю ему свою командировку на Аральское море: «Я знаю, что выше в горах есть уран, но ведь Сырдарья и Амударья впадают в Арал, значит, речные отложения тоже должны быть радиоактивными». Первый секретарь развесил уши, выписал мне билет до Москвы. Я приехала в институт, с образцами – а почему бы их и правда не проверить на радиоактивность? Проверили – повышенная! Так меня уцепили на уран, в урановую экспедицию. Так я параллельно – и в аспирантуре у академика Страхова и в Среднеазиатской экспедиции. Окончилось это катастрофой: свалилась наша грузовая машина. Переломы, больница…

Я слушаю ее – передо мной сидит типичный профессионал, которому и тогда и теперь нет дела ни до чего, кроме работы. Все остальное – несущественно. И даже семья не контрастна работе, а часть ее. И, конечно, так за весь вечер мы и не вышли, слава богу, на политику: не ее это. Ее мир полон разных донных отложений, которые нам, смертным, просто неведомы.

В 1951 году я уже работала в Поволжье, по карбонатным отложениям.

А тут мой муж закончил аспирантуру, а он всю жизнь мечтал о работе на Сахалине. Ну, мы и поехали. Это был 1952 год. И прожили мы там с детьми пять лет. Сахалин, Курилы, экзотика… Но уже совсем другая работа: Бардин приказал найти на Сахалине железную руду. Мы, конечно, ее нашли, но непромышленные залежи – хватило бы той руды только на сковородки для Сахалина. Там ведь, действительно, если ошибся в списке, что надо с материка, то так и будешь сидеть, например, без сковородки ровно год.

Она опять поправила волну своих красивых седых волос. Перехватила мой взгляд:

- Экология в квартире, да и вообще в мире – никудышная. Вот, волосы от нее желтеют, особенно чуб… впрочем, чуб желтеет, кажется, все-таки от сигарет (господи, она все еще курит!).

Вернулась я через пять лет в Геологический институт: пошли работы на Кавказе, в Средней Азии, новые темы.

Дальше пошли грустные времена. Умер муж. Я осталась с 11-летним сыном. А тут материалов накопилось: решила выбить горе клином работы: написала и защитила докторскую.

Мне повезло – меня пригласили в институт океанологии имени Шишова в морскую экспедицию. Я четыре месяца проплавала в Тихом океане. Австралия, Новая Зеландия, Тасмания. Самое страшное – высадки. Спускаться по высоченному борту надо по веревочной лестнице, а там внизу – маленький катер, в который надо прыгать. А ведь мне уже 60… Почему они до сих пор никак ничего не могут придумать, чтобы этот катер как-то приклеивался к борту? А потом обратно, наверх – уже никаких сил нет, ползком, держась за переборки, добиралась до каюты и там замертво засыпала.

Последний рейс – мне уже 64 года – опять Тихий океан, Марианская впадина. Нас в той экспедиции не принимали ни Япония, ни Гонконг (это был 80-ый год, Московская Олимпиада и бойкот СССР из-за войны в Афганистане), были трудности с продуктами и питанием, голодновато было, но ничего… до сих пор не могу прийти в себя от того, что донные отложения были взяты со дна Марианской впадины, о которой знала со школьных времен…

После этого пришлось увольняться и уходить на пенсию – возраст. Честно говоря, это была трагедия. После этого я была некоторое время членом Ученого совета, немного оппонировала, меня приглашали консультантом.

Теперь вот на пенсии, пишу стихи.

- Как, когда и почему Вы начали писать стихи?

Она сразу загорелась – о себе всегда говорить труднее, чем себя.

- Одному Господу это известно…ну, потому что я прозрела. У меня в последние годы и очень давно очень плохое зрение. Очки до минус 18 и уже ничего не корректировали. Перестала различать цвета, развился дальтонизм, Но – попривыкла. И очень боялась врачей, больниц и всяких операций, дважды убегала из больниц. А тут предложили: операция – и сразу домой, а на следующий день приехать для осмотра – и все. Хорошие соседи рискнули и меня с собой потянули. Это, правда, стоило, но не так уж слишком, нужную сумму родные собрали – и я прозрела. Это было такое чудо, совершенно невероятное. Это было года четыре тому назад. По-видимому, от того, что я увидела цвета, краски, вместо прежнего тумана, я и стала писать стихи. Там, давно-давно, в детстве и молодости, я могла рифмовать, была даже одна публикация в Бакинской «Вышке», но то все было несерьезно.

- Кто Ваш любимый поэт?

- Пушкин!...Лермонтов, Тютчев, ну, словом, все то, что было до Серебряного века. Серебряный век и его поэтов я не люблю. Я, конечно, понимаю, что Блок – великий поэт, но не люблю и его. Но он не доходит до меня, как настоящая классика. Мне вот родные говорят: у тебя мало образов, надо образы. Я, конечно, понимаю, что да, нужны образы, но когда они так накручены, а из них надо выкручивать существо, я думаю – к чему мне это?

- Аудитория Ваших читателей в газете «Запад-Восток» – люди в основном, немолодые. Чтобы Вы им хотели сказать?

- Я, честно говоря, пишу для старости, для стариков, хочется их как-то взбодрить. И действительно: звонят по телефону, благодарят, плачет какая-нибудь старушка, говорит, вы меня растрогали до глубины души. Из Москвы мои стихи дошли аж до Высшего Волочка, но это уже сущая случайность: у меня приятельница есть, очень набожная, а у нее в тамошнем храме знакомая работает, которая одновременно и редактор местной газеты. Та и опубликовала. Но приходят и молодые: невеста моего внука, подруга дочери: это уже постарше.

Вот, специально написала вашим читателям стихи. Почитать?

«Запад-Восток», словно мост обозначен

Над океаном и сушей.

И так отрадно, что Ваш читатель

Узнает далекие наши души.

Скромность давно унесло в долголетье,

Преодолев полмира,

Русскими звуками в вашей газете

Моя прозвучала лира.

Спасибо.

- А еще что-нибудь почитайте!

Читает она хорошо, «с выражением», вскрывая смыслы слов и строчек, ведомые и внятные только ей; нет, читать ее интересно, но слушать – гораздо интересней.

- Это написано позавчера:

Другу Одуванчику

В желтой шляпе, неприхотливый,

Прописан в столичных улицах,

Московский дворник ретивый

И тот тобою любуется.

Одуванчик рыжеволосый,

Наш беспризорник столичный,

Искренним добрым словом

Я тебя возвеличу.

Весна. Асфальт покорежен,

В щелях земля томится,

Конечно, очень сложно

В таких условиях родиться.

Но ты успеваешь первым

Украсить асфальт унылый,

Солнечный луч, наверно,

Помогает набраться силы.

Прижимаешься к тротуарам,

Вылезаешь у труб водосточных,

Настойчиво и упрямо

Обживаешь сырую кочку.

Не завистлив, и в каменных чашах,

Где цветочная знать вырастает,

Тебя с братьями в желтых шляпах

Прохожие не встречают.

Жаль! Когда поседеешь,

Ветер – слуга осенний,

Солнечно-желтую шляпу

Бесцеремонно рассеет.

- а кто сказал, что у Вас нет образов?

Она и впрямь теперь похожа не на мотылька, а на одуванчик. И буквально видно, как от стихов в ней прибывает сил, энергии, радости жизни.

- Такие-то образы я могу.

- Я, кажется, тоже – одуванчик облетевший.

- Вот, «Старуху» прочитать вам?

Старуха

За окнами квартиры замер мир,

Просрочено отпущенное время,

Старухе не попасть на пир:

У лошади-судьбы седло, но нету стремя.

Отрезанный лоскут от праздничной парчи,

От прожитых годов еще искрятся нитки,

Воспоминаний тонкие лучи

Не пробивают дум тяжелых слитки.

Крупинка мира – старый человек,

В лоскут истертый превратился,

Нам сохраняет прошлый век,

Но новым вряд ли насладился.

- Спасибо большое.

- Это все новые и новые…

- Я вижу, что Вы не покладая рук…

- Мне счастье привалило – я бы без него и не писала: у меня соседка-девчоночка, работает в каком-то офисе, уборщицей. У них там роскошной бумаги – пропасть, они на ней даже едят. Вот она мне и приносит ту, что нестандартная: эта бумага у них на выброс, а для меня – бесценный капитал. Ну, чтобы я без нее делала? Где б я искала или вырывала лист бумаги? А тут – только руку протяни. Друзья принесли мне много ручек.

-Скоро Новый год. Что Вы ждете от нового года?

- Чтобы мой третий сборничек стихов вышел. Он выйдет после Нового года. А к Новому году, как всегда: маленькую елочку, я ее украшу, ну, и все. Буду сидеть дома. То раньше поднималась к соседям, а теперь… ничего. Не страшно.

- А что бы Вы пожелали читателям газеты «Запад-Восток» на Новый год?

- Радости. Радоваться тому, что ты существуешь. Радоваться тому, что ты можешь увидеть: деревья, цветы, небо и землю. Все остальное – придет и уйдет… Это я философом теперь стала. Вот, послушайте:

Радуйся!

Когда сгустились над тобою тучи,

Путь закрывая солнечным лучам,

Не жалуйся, что ты измучен,

И не спеши довериться врачам.

Открой источник радости, он рядом,

Найти его не требует труда,

И пей взахлеб живительную влагу,

Глотай и радуйся, что жизнь тебе дана.

Источник радости заботливо природа

Прикрыла пленкой бытия,

И «радуйся!», не думай о невзгодах,

Внушают нам и небо и Земля.

Жена, увидев, что мои вопросы скоро иссякнут, бросила свой фотоаппарат:

- Можно, я задам вопрос, а то очень не хочется, чтобы все вот так сейчас кончилось?

- Ради бога!

- Образ родителей человек обычно проносит через всю жизнь. Какой образ родителей Вы несете?

- Вот фотография: это – моя мама, это – отец. Инженером я стала, потому что мой отец был инженером. Тогда инженеры носили фуражки с молоточками – и это был предел моих мечтаний. Порядочные, честные люди. Я вот только сейчас понимаю, почему мы очутились в Москве. Ведь отец никогда мне этого не говорил, а я не спрашивала. Ведь это был 32-й год, процесс над Промпартией. Я родилась на Кавказе и любила Кавказ. Первый вариант, что мы уедем в Тифлис: ну, что ж, это тоже Кавказ, место для меня подходящее. И вдруг он сдает наши две комнаты в коммунальной квартире, мы живем у знакомых, всю зиму, потом папа уезжает и вдруг срочно – в Москву. Пока он был жив, я ни разу об этом не спрашивала. Он тогда занимал довольно высокий пост в Высшем Совете Народного Хозяйства Азербайджана, а в Москве – Союзснабсбыт, какие-то мелкие конторы, незаметные должности, преподавал на рабфаке, давал какие-то уроки, что-то редактировал… Видимо, его спасло, что он смог уехать из Баку.

Родители меня не корректировали. Вышла замуж за Андрея Владимировича Соловьева. Тогда ведь как было? Идем по Кропоткинской. Зашли в ЗАГС, расписались. После этого он пошел к себе домой, я – к себе. Только через неделю сообщили родителям. А где жить? А тут практика: уехали на практику. Там ребята в общежитии поняли наше положение, выгородили нам отдельный угол. Планировали снять на стипендию где-нибудь комнату под Москвой. В Филях. Приезжаем, а его родители отгородили нам шкафом комнатку. Там и прожили долгие трудные годы. Там я родила двух детей. Совершенно великолепно прожили за этим шкафом долгие годы.

- Вы производите впечатление человека абсолютно счастливого. А что такое счастье?

- У меня про это есть стихотворение.

- Давайте!

- Где же оно? Вот, прямо тут сидит, у меня все предусмотрено:

Какого размера счастье?

Какого размера счастье?

Почти философский вопрос

На дворе ненастье,

Тучи затеяли кросс.

Бегут, пинаясь, толкаясь,

Сплетаясь серым клубком,

Я к небу не обращаюсь,

Просто сижу за окном.

Надеюсь, что солнце сквозь тучи

Направит ко мне курьера:

Тонкий солнечный лучик

Найдет меня непременно.

И вспыхнет малое счастье,

Сердце согреет мгновенно,

Забуду я про ненастье

Молодость вспомню, наверно.

А если нагрянут гости

Внуков и внучек друзья,

Забуду про старые кости,

Помолодею я.

В телефонную слышу трубку

Голос друзей уцелевших,

Сумею впитать как губка

Счастье душой постаревшей.

Нет размера у счастья –

Я верю: оно безразмерно

Поэтому буду в ненастье

Ждать солнечный луч непременно.

- Спасибо большое.

- Мои близкие смеются: хорошо, что она взялась стихи сочинять, а не картины писать, вот бы красками здесь все бы измазала.

Мы расстаемся – до скорейшей встречи. В Уланском – совсем тихо и пусто. Бизнес-суету рассеяло мерседесами и тойотами. Землю сковало морозцем и поземкой. И только в редких окнах засветилась и теплится подлинная человеческая жизнь, угадываются, мелькают и трепещут мотыльки человеческого счастья.