Последний Ирокез Преображенского рынка («О чем не пишут российские газеты» №44)

Он стоял у ларька и тянул слишком светлое, слегка прокисшее и сильно разбавленное пиво, неспешно закусывая его жареным сухариком черного хлеба и моченым горохом, вылавливая и то и другое из глубокой общей плошки на прилавке, когда околоточный накрыл своей пятерней вертлявого армяшку, ухватил того за трещащий шиворот и поволок в участок на предмет разбирательства с сильным перетягом нанки, продаваемой армяшкой в ситцевом ряду уже второй месяц подряд.

Ирокез обязан хранить спокойствие, не выражать удивления, одобрения и осуждения происходящего, он должен невозмутимо сосать это поганое пиво и ни во что не вмешиваться.

- армяшку сграбастали, – даже в этой фразе явно улавливалось характерно волжское оканье. Заговоривший был плюгав, плешив и не очень тверез.

- сам-то – из ярославских? – снизошел до разговора Ирокез: захотелось еще одной, а у волгаря аккуратно нарезанный и славно провяленный рыб, не то судак, не то жерех.

- тутаевские мы, тридцать верст от Ярославля. Откуда узнал?

- глаз наметанный. Вы, ярославские, шустрые не по чину. Что за рыб?

- так ведь судак провисной.

- вот и я думаю: не то судак, не то жерех.

- не, не жерех, жерех костистый до страсти. А это: накося, испробуй.

И они заплели неспешный говор о видах на сено, о небывалом в этом году половодье и об озорных московских девках.

Ирокез заказал себе еще пару пива – хрена ли он забыл в своем бараке при Семеновской мануфактуре?

Из окна посунулась рука и выдала две кружки сильно разбавленного, безо всякой пены. Ирокез достал из мятой и жеваной брючины воблю, завернутую в четверть «Правды», аккуратно оббил рыба о край стола, разгладил газету, чтобы убедиться: можно ложить – ни с той, ни с другой стороны Сталина или другого вождя не было. Отхлебнул чуть не пол-кружки разом и принялся обрывать и обсасывать перья, потом сорвал вобле голову, в три-четыре приема ошкурил ее, разодрал от хвоста надвое – ребра с зажатым между ними фекалием, пузырем и икрой (вобля оказалась девушкой) хотел богато, по-московски, бросить оземь, но встретился с тревожным взглядом безногого инвалида и отдал ему:

- если не брезгуешь – оставлю.

Тот благодарно сглотнул слюну и пристроился рядом, поблескивая медалью за город Будапешт, еще какими-то брякалками, кажется, даже двумя орденами на нестиранной с войны рыжей гимнастерке.

- Атас! – раздалось отчаянное снизу, от тех ворот Преображенки, что выходят к кладбищу староверческой церкви. Началась очередная облава на барахолку и инвалидов одновременно. Тетки-барахольщицы, промышляющие вокруг скупки, истошно завизжали, разметаясь в разные стороны.

Ирокез опустил вниз недопитую:

- допивай и тикай!

Безногий залпом допил, бросил в топку всю пол-воблину, с костьми и остатком хвоста и рванул к калитке. Через минуту Ирокез видел, как у калитки подкарауливавшие за ней менты подхватили Безного и уважили его в воронок. Приказ МВД №00639 от 18 октября 1950 года по очистке города от сомнительного элемента действовал строго в духе закона.

Когда вторая кончилась, рынок окончательно опустел, будто вымер. Свистки прервались, заурчали моторы, набитые битком инвалидами, и, когда разъехались и они, ряды и площадь тут же наполнились бабами с барахлом: «Горжетки чернобурые!», «а вот настоящий китайский халат, чистый шелк!».

Сзади раздалось:

- повторять будешь?

- буду! – как же Ирокез не любил эту понаехавшую невесть откуда к Олимпиаде и без всякой олимпиады лимиту. И все прут и прут! Кружек уже не хватать стало. С лимитой появилась на Преображенке, да и по всей Москве, вонючая мерзкая сардинела, от которой рыгалось с горечью и изжогой. Желтки кончились быстро – теперь вместо этих павильончиков цыплячьего цвета стоят пивные автоматы. Совсем недавно пиво стоило 22 копейки кружка, ну, пусть, с недоливом – теперь автомат выдает на двадцать копеек полкружки. И еще на 10 копеек пакет картошки. Две кружки – и рубля как нет. И на троих рубля уже давно не хватает. Как жить дальше? Сосед Ирокеза по подъезду давно перешел на лосьон и немецкую жидкость от волос: дешево и сердито.

Полтинник от сегодняшнего еще осталось, повторить – и на фатеру, к кобре на съедение, опять шипеть будет до последней капли крови.

Он вернулся на свое место с полной кружкой «Клинского», «Балтику» на Преображенку не завозят – дорого. В тылах своего ларька хачик поучает свою продавщицу: он мерно отвешивает ей оплеухи слева и справа:

- еще раз сбросишь цену – удар слева – отдам охране – удар справа – не тебе – удар слева – свои цены ставить – удар справа.

К хозяину сзади подошел пацан в элегантном черном костюме, белоснежной сорочке и черном недешевом галстуке:

- атэц!

- иди, сука, работай! – последний удар по пылающей щеке, и совсем другим тоном: – что тебе, сынок?

- хорошо?

- очень хорошо? – только что отвешившая оплеухи рука нежно оглаживает попку сына, не может от нее оторваться, – молодэц, сынок, настоящий Том Круз, пойди покажись дяде Муслиму.

Походкой взрослого пацан движется к овощному ряду, где явно преобладают его сородичи. Сейчас он получит похвалы по высшему разряду. Теперь они – хозяева. И рынка, и Москвы, и всей страны: они никогда ничего не покупают друг у друга, они никогда ничего не продают друг другу. Они суют Последним Ирокезам свою сомнительную дрянь и забирают у них их деньги. Им принадлежит все, а Ирокезам – ничего. И даже в доме, где живет Последний Ирокез, большинство квартир принадлежат им: Толик спился и помер в кардиологии, Мишка сидит. Эдика куда-то сплавили в деревню, а его квартиру приватизировали. Весь двор заставлен иностранными машинами, на которых ездят эти, совсем недавно ставшие иностранцами, чурки черножопые.

Допив свое пойло, Последний Ирокез уходит в пыльную даль своего несуществования. А место на кладбище для него его Кобра уже не укупит – не на что.