Светлый Христов Первомай

На голубом небе ни облачка, и первые черемуховые почки проклюнулись, как веселые скворчата, а в нашем палисаднике береза оделась в кисею нежной зелени, по солнцепеку шустро бегают муравьи и темно-шоколадные жучки. Ветра нет и так тихо-тихо, только где-то далеко-далеко говорит на столбе радио, взволнованно и радостно.

У мамы уже все готово, и мы чинно, одетые по-праздничному в матроски, сшитые сразу на всех нас пятерых, идем от своего барака по залитой солнцем улице, переходим трамвайные пути – это уже барак бабушки, и здесь нас ждет вся наша ближайшая родня, поцелуи-пожатия-поздравления, а теперь нас уже человек двадцать пять, деревянная изгородь поломана, и мы входим в лес, тенистый и сырой, выбираем полянку посуше. Расстилаются две большие простыни и на них раскладываются вареные яйца, колбаса «собачья радость» по 11 рублей за кило, зеленый лучок, выращенный мною на подоконнике (меня гладит по голове дедушка и говорит: «агрономом будет», и я в это сладко верю), редиска мытым пучком, отварная картошка, жареная треска огромными кусманами, необыкновенные бабушкины печеные пирожки с луком с яйцами, с капустой и с мясом, и разные прочие праздничные вкусности, горкой выкладываются граненые рюмки, а нам открывают ситро и лимонад, сначала все пьют за праздник, потом за мир, потом за тех, кто ушел на демонстрацию, которую мы не смотрим по телевизору, так как телевизоров еще нет, а когда появятся, разве можно такой оравой смотреть в спичечный коробок? Это только потом появятся КНВы с огромными линзами, в которых лениво плавают инфузории и микробы, а на соседней полянке и еще дальше, средь березок – другие кучки людей в белом и светлом, это вот лютик такой желтенький, а там, в укромной тени – голубенькие незабудки, как детские глаза, взрослые уже выпили свою пол-литру и теперь полулежат, полусидят вокруг простыней, рассуждают, а потом начнут петь про Байкал и Хаз-Булата, а мы затеем в прятки, а я возьму сачок ловить бабочек-капустниц, потому что они вредители.

И вот мы сидим с Женькой, мужем моей сестры, на берегу Виноградного пруда, Над черными куполами заброшенного храма на Острове по такой погоде не вьются, как обычно, вороны, а вдалеке тренькает колоколами Измайловская церковь – у них сегодня опять Пасха, каждый год, высоко-высоко в небе пролетают с юга горластые журавли. Женька разлил четвертинку понемногу, всего пол-пальца, в граненые мелкие стакашки, у них, как у настоящих больших стаканов по двадцать шесть граней, острых, как зубы о мелкой собачины, так положено, сырой черный хлеб мы ломаем руками, в газете завернут пучок луку с чистыми, без усов, белыми луковицами, а еще там лежит мелкая, по 85 копеек кило селедка, которую не надо чистить, а только порезал крупными ломтями и после первой – с черняшечкой и отгрызть пол-головки луку и сразу становится так задумчиво и значительно, кто-то ловит у берега пиявок для аптеки, кто-то – подъемником мальков, а совсем далеко не то пацаны, не то взрослые мужики гоняют в футбол – даже мата отсюда не слышно, а раз неслышно, то и торжественно все так, многозначительно, и Женька рассказывает мне о линии партии, которая почему-то все время изгибается, он шофер на грузовике, он правильно говорит и рассуждает тоже правильно, от травы пахнет весной и предстоящей молодостью, ивы полощут свои ветки в воде, а по небу поплыли кудрявые ягнята, а люди в домах пьют с утра и смотрят по телику парад и бесконечную, утомительную демонстрацию.

Мы вышли к Лебедянскому пруду почти первыми: полночи показывали парад в храме Христа Спасителя, а мы не стали смотреть, и сейчас на пруду лишь несколько рыболовов с доками на карасей и дурных ротанов, эти, за здоровьем, на великах и пешим бегом. Лес розовеет, а за ним и над ним – подросшие за эти длинные годы наши бараки: раньше-то они были в один-два этажа, а теперь – выше леса, тем вон, небось, уже по тридцать этажей. И нет больше керосиновых лавок, одни бензоколонки, огурцы зеленые теперь рано пошли, а хлеб как был сырым, так и остался – для увесистости, наверно. Нынче, с авитаминозу и от старости, хмелеешь быстро – еще первая не кончилась, а уже в сон клонит и так морит всего, так сладко жмуриться и потягиваться, дети с родителями высыпали, собаки дорогущие, породистые, не чета нам, пичуга вон, то ли тренькает, то ли чирикает – не поймешь ее, а ветерок такой слабенький, нежненький, новорождененький, и хочется всех по-доброму, ласково послать к такой-то бабушке, чтоб не мешали наслаждаться тишиной и покоем, может быть, в последний раз.