Почему о многом не пишут российские газеты («О чем не пишут российские газеты» №30)

Эпохе гражданской войны посвящены два мировых шедевра, отмеченных нобелевскими премиями: «Тихий Дон» и «Доктор Живаго», Сталинизм отражен в «Архипелаге ГУЛАГ» и в «Мастере и Маргарите». Пошлость второй половины 20-го века России не нашла и уже не найдет своего гения и не попадет ни в какую эпопею – из-за своей дегероизированной, детрагедизированной пошлости. Все значительное и сильно написанное в этот исторически огромный период времени, к самому этому времени не относится.

Точней всех свое время описал Л.И. Брежнев. Когда его спросили, какие самые важные события произошли за годы его правления, он назвал три: пятидесятилетие Октября, столетие Ленина и тридцатилетие Победы. И эта юбилейная эпоха продолжается, только вместо БАМа мы строим рынок, вместо борьбы за мир пошла борьба за место в мире, афганская война сменилась чеченской, а вместо коммунистической морали появилась православная, такая же двойная, как и первая.

И чем дальше мы углубляемся в мерзостную хлюпь своего существования, тем меньше подаем шансов и надежд выразиться в слове. Мы живем в невыразимую эпоху – и это худшее, что мы можем пожелать себе и сделать для себя.

Данная статья – попытка выяснить, как и почему мы сами себя лишаем слова: на примере журналистики.

В современной журналистике сложилась практика: все трудовые соглашения и контракты имеют не более, чем трехмесячный срок. Реально это означает, что если журналист или редактор допустят в эфир или свет нежелательный материал, их можно – нет, не уволить, зачем эти скандалы и суды? – просто не продлить контракт. При этом, нежелательность материала необязательно имеет политический окрас. Достаточно написать нечто позитивное о конкуренте владельца газеты, местного или всероссийского олигарха. Достаточно не угодить жене или приятелям хозяина, достаточно…

Что значит, потерять место работы в провинциальной газете? Это означает потерю шансов найти работу в другой газете, Это означает получение «волчьего паспорта» в ближайшей округе. И надо либо сниматься с насиженных мест, покидать родной город либо менять профессию. Это – если тебя не закажут и не грохнут. Как грохнули Листьева и Холодова, Хлебникова и Зимина и еще многих-многих других, посмевших и посягнувших на бесправие слова.

И каждый журналист и каждый редактор, ведущий, любой вещающий субъект СМИ знает, что в принципе он – одноразовый, его могут уничтожить и раздавить и наибольшее, на что он может рассчитывать: гласное или безгласное, но по любому очень робкое сочувствие со стороны своих коллег, ведь подними они голову – и она полетит.

А в компьютере отдела кадров – сотни резюме и заявлений: у нас незаменимых нет. В Домжуре и других подворотнях трутся и вьются те, кто готов на любую работу, писать что угодно, за кого угодно, против кого угодно – лишь бы платили. И нет сил осуждать эту скулящую братию, ведь это – мои братья.

А провинциальные газеты лучше вовсе не брать в руки: совершеннейшая профессиональная беспомощность, запуганная и затюканная окриками забуревших заводовладельцев, мэров, губернаторов, людей преимущественно с темным прошлым и непроглядным будущим.

Аристократия СМИ, телевизионная медийная среда, контролируется более других. Здесь крутятся сумасшедшие деньги и потому припавшие к этому источнику благополучия умрут, но не оторвутся от него добровольно. Людей понять можно, но нельзя понять, почему одни и те же по объему и качеству интеллектуальные усилия так разительно оплачиваются. Почему газетный журналист не может своим трудом свести концы с концами, а равный ему по мастерству и образованию телеколлега за год выстраивает себе дворец в привилегированной укромности.

И оба – не столько вещают, сколько держат язык за зубами, стиснутыми до боли.

Так строится самоцензура, цензура страха за свое рабочее место, самая страшная и позорная цензура.

Но если бы существовала только она!

Существует не менее жесткая и определенная цензура рубля.

«Рынок требует!», «Рынок диктует!» – а рынок не может ни требовать, ни диктовать: это просто механизм ценообразования. Любая, даже самая затрапезная американская русскоязычная газета, притулившаяся на самой окраине и в тени американского газетного рынка, несоизмеримо интересней, содержательней самых центральных и центровых российских газет.

Принимается к печати и публикации только то, что может принести доход. Если текст не обладает коммерческим потенциалом, то его никогда и не опубликуют. Представить себе, что сегодня могут опубликовать статьи в духе и на уровне М. Горького и Короленко, просто невозможно. А отсюда – крикливая и пустопорожняя пошлятина, что заголовков, что содержания.

И люди либо отучаются читать газеты и журналы, переходя на кроссворды, детективы и женское слезливо-сексуальное чтиво, либо приучаются к бульварщине: рассуждениям астрологов, копанию в грязном, но дорогом белье, уголовной хронике…

Так, шаг за шагом, возникает еще одна цензура: легковесности и примитивности.

Не могу себя отнести к корифеям или даже корифеятам, я вообще по образованию – не журналист, но попытки печататься в России обычно заканчиваются фразами:

- старик, наша поганка еще не доросла до таких текстов

- молодой человек, Вы слишком серьезно пишите о вине, нам бы попроще

- чудак, на хрен тебе все эти рассуждения о культуре, ты ж о жрачке пишешь!

Понимаете, тексты отклоняются по причине их осмысленности. А надо – попроще, ведь рядовой читатель мысли не понимает и не поймет, ему бы что-нибудь из фарша.

Сначала – оболванили читателя, а потом – со ссылкой на его бестолковость…

Разумеется, есть издания – и умные и честные. «Коммерсантъ» ложится на топ-столы, «Светский Союз» читают преимущественно его авторы, «Главная тема» циркулирует по кремлевским и думским кулуарам. Но являются ли эти издания СМИ, средствами МАССОВОЙ информации?