ПЕШАРИМ (комментарии к книге М. Дюверже «Политические партии»)

Пешарим – тип комментариев, придуманный кумранскими ессеями еще до Рождества Христова. Они рассматривали тексты библейских пророков – Даниила, Хаввакука и других как тексты, адресованные Богом через этих пророков им, ессеям, а сами пророки понимали глаголемое ими невнятно. Пешарим – ненаучный метод комментариев, чем и ценен.

Подзаголовки и нумерация соответствует главам и параграфам второй книги М. Дюверже, названной им «Политические партии»

А мы идем своим путем (№1)

Стартовые, а, следовательно, фундаментальные различения партий, производимые автором, вполне имеют право на существование, однако не следует забывать и более традиционные различения: сугубо национальные партии и партии входящие в те или иные международные союзы, клубы и интернационалы. Дело, разумеется, не кроется в названиях партий: даже в страшном сне не приснится международное сотрудничество между английскими либералами и ЛДПР, между лейбористами и «Трудовой Россией», между американскими демократами и деморосами Новодворской или ныне покойным «Демвыбросом», одним из предков нынешней «Едросии». А вместе с тем, партия И. Хакамады и по духу и организационно является участником Либерального Интернационала.

В свете этого краткого экскурса в историю внутринациональных партийных расхождений по-другому смотрится наша отечественная история, история 19 века, прошедшего в непрерывной дискуссии и противостоянии западников и славянофилов. Начало 20-го века подарило России почти двадцать лет многопартийности, чтобы затем смениться не просто однопартийностью, а однопартийностью, внутри которой запрещены фракции, и, следовательно, запрещена политичность и демократичность. Историю КПСС еще предстоит писать и не один раз: и как историю партии, и как историю бандитской организации, и как историю государственного управления. И, конечно, особый интерес представляет новейшая партийная история России, где можно выделить, как минимум, три типа партий: партии-наследники КПСС (Демвыброс, Наш дом – Россия, нацболы, Единство, Отечество, Едроссия и др.), партии-осколки КПСС (КПРФ, ЛДПР, Аграрная, Родина и т.п.) и новые партии (Демроссия, Кедр, Август, кадеты, партия любителей пива, партия пенсионеров, партия жизни и другие эфемеры и эфемероиды).

В отличие от модели Дюверже, согласно которой избирательный режим определяет систему партий, у нас происходит нечто противоположное: как только обозначился значительный перевес одной партии, партии власти, так под сомнение сразу попала мажоритарная система и начались непрекращающиеся попытки поднять планку входа в Думу до 10%. В России стремительно формируется полуторапартийная система: одна КПСС-образная партия (Едроссия) и несколько мелких партий, своеобразный кордебалет, изображающий демократию. При этом, ни одна из этих мелких партий не будет иметь устойчивого присутствия в Думе и, в случае реальной оппозиции, будет просто не допускаться в Думу – любыми способами и средствами, в том числе вполне легальными и респектабельными.

Можно даже примерно просчитать срок существования партии-гегемона: до ближайшего капитального кризиса, сравнимого по масштабам с перестройкой и коллапсом СССР. Речь идет, по-видимому, о 20-30-летнем периоде такой гегемонии.

В России двухпартийная система эфемерным образом существовала дважды: на заре советской власти и на заре постсоветской. В 1918 году противостояние эсеров большевикам вылилось в кровавую бойню и физическое уничтожение членов партии эсеров, партии, судя по результатам выборов в Учредительное собрание, гораздо более популярной среди избирателей, чем большевистская.

Второй случай связан с противостоянием КПСС-КПРФ и партии Ельцина, называвшейся по-разному, но после 1991 года ставшей откровенно партией административной власти.

Двухпартийность была сломлена: вооруженным путем осенью 1993 года и административно-финансовыми средствами – в 1996 году.

Особенностью этого, последнего эпизода двухпартийности является тот неоспоримый факт, что обе партии родовым образом являлись прямым продолжением КПСС, только одни настроены были радикально (но почему-то называли себя демократами), а другие – консервативно. Неразличимость этих двух партий по лицам, позициям и лозунгам сыграла недобрую шутку с КПРФ – избиратель не увидел в ней реальную содержательную оппозицию и альтернативу группировке Ельцина. Отказ от двухпартийности принес весьма пиррову победу партии власти: страна стала стремительно терять демократический окрас и за десять лет (1996-2005) проделала огромный исторический путь, ведущий в тупик. Практически на всю первую половину 21-го века вход России в демократическую цивилизацию наглухо закрыт. Многие эксперты, в частности, В.В. Жириновский, придерживаются более пессимистического прогноза, полагая, что демократия и демократические ценности в нашей стране дискредитированы в глазах народа настолько сильно и глубоко, что любая попытка демократизации в будущем будет приниматься в штыки самим народом.

Очень любопытна концепция центра в России. С чисто географической точки зрения Центр (Москва и Петербург) расположен на крайнем западе страны, а политический центр – на крайнем востоке политического пейзажа и все время скользит в сторону установления восточной деспотии. Левые и правые противостояния Центру не сбалансированы с ним, зависят от него и потому от этих левых и правых по сути ничто не зависит. Левые и правые все более напоминают собой пикейные жилеты города Черноморска. Тут есть еще одна, весьма существенная разница между западной моделью демократии и нашей: там принято критиковать правительво, парламент или президента, а у нас – ругать и зубоскалить по их поводу, часто весьма остроумно.

Если в США и Великобритании мажоритарное голосование в один круг порождает двухпартийность, то у нас этот же принцип является практически единственным каналом выхода на политическую арену независимых кандидатов. Часто раздающаяся критика независимых (эта критика заключается в том, что независимые никого не представляют, только самих себя, и ни перед какой партией неответственны) несправедлива по той простой причине, что партии в России – не совсем партии, это скорее политические объединения вокруг лидеров: Жириновского, Рогозина, Черномырдина, Лимонова, Новодворской, Ельцина, Путина, Явлинского, Немцова, Хакамады и т.д. Кроме того, большинство партий не имеют никаких политических платформ и представляют свои позиции лишь в лозунгах и слоганах, что явно не придает им ответственности. Кроме того, эти же, перечисленные выше лидеры плюс многие другие, рассматривают мажоритарную систему как дополнительную подстраховку, своеобразную «соломку» для себя. В этом смысле все они не желают повторять печальный опыт своего духовного предтечи В.И. Ленина.

Эта история была бы анекдотичной, кабы не ее зловещность, перевернувшая весь ход отечественной и мировой истории. На выборах в Учредительное собрание партия большевиков набрала 120 мест и стала второй (за эсерами) партией в стране, а Ленин победил по Финляндскому военному округу. В самом конце декабря он в Смольном подписал (чуть ли не в коридоре и явно впопыхах) документ о независимости Финляндии и выходе ее из состава России, чем сам себя лишил мандата.

За неделю до Учредительного собрания (5 января 1918 года) встал мучительный вопрос: как быть? Ведь Ленин реально претендовал на пост председателя Совета Министров, лишенный же мандата, он выпадал вообще изо всех структур государственной власти и превращался в партийно-политического деятеля, всего лишь,

Выход был найден Я.М. Свердловым.

Были предприняты меры, чтобы задержать и не допустить в Учредительное собрание как можно больше депутатов от других партий. На самом Учредительном собрании Свердлов выступил с предложением повестки дня, возмутительной для всех остальных партий: он потребовал об утверждении всех, достаточно абсурдных, декретов, принятых после 25 октября. В разразившемся скандале все 120 депутатов-большевиков покинули зал – и Учредительное собрание утеряло кворум. 8 января «караул устал», Учредительное собрание было разогнано, в стране объявлен красный террор, а все последующее оказалось снежным комом диктатуры, но, разумеется, не пролетариата, а узурпаторов государственной власти в стране.

Конфликт интересов партий и ее лидеров в новейшей истории России благополучно решается выдвижением лидеров и по партийным спискам и по мажоритарным округам

Диагноз М. Дюверже «мажоритарная система в один круг голосования неизбежно рано или поздно приводит к формированию двухпартийной системы» кажется неоспоримым и убедительным на многочисленных примерах мировой политической практики. Правда, М. Дюверже оперирует большими периодами времени, недоступными для нашей тинейджерской истории. А для России этот вывод справедлив? Проведем небольшой мыслительный эксперимент: в стране устанавливаются мажоритарные однотуровые выборы на всех уровнях: от местных до президентского.

Более, чем очевидно, что на первых порах на всех выборах от губернаторских и ниже развернется ожесточенная торговля и перекупка кандидатов и их пакетов голосов, при этом партия власти без сомнения возглавит эту гонку. Со временем, однако, сформируется достойная оппозиия, способная также успешно перекупать (или отстреливать) аутсайдеров и тогда переход на двухпартийность станет неизбежным.

Думские выборы по мажоритарному принципу в один тур не будут столь однозначны: провинциальные и особенно национальные предпочтения весьма консервативны и потому повсеместная победа партии власти неочевидна. Это значит, что Дума окажется многопартийным форумом с вполне возможным преобладанием независимых. Если исключить возможность изменения избирательного законодательства и представить почти невозможное – сохранение мажоритарности в один круг на протяжении нескольких десятилетий (не менее пяти сроков выборов), то наиболее вероятным станет формирование двух коалиционных блоков: проправительственно-пропрезидентского и оппозиционного с включением независимых и представителей мелких (региональных) партий на идеологической или коммерческой основе.

Наконец, президентские выборы долгие годы будут представлены непомерно большим числом кандидатов (более 10, а, скорее, и более 20), стремящихся не столько к победе на выборах, сколько к продаже себя и своего электората либо обмена на государственные должности или привилегии. На этом уровне переход к двухпартийности, если и возможен, то только в последнюю очередь.

У нас все почти как у людей, только наоборот (№2)

Пожалуй, М. Дюверже прав, утверждая, что ситуация, подобная российской, скорее беспартийная, чем партийная. Действительно, что партийного в ЛДПР? Это – скорее политический бизнес (весьма успешный, кстати, судя по несходящейся на шее сорочке шефа этого бизнеса). Но то же самое мы можем сказать и о партхозактивной «Едроссии», которая, объединив крупных чиновников, объявила себя борцом с коррупцией, то есть с собою же. Что коммунистического осталось у истово крестящейся КПРФ? Лимонов мог назвать себя и нацболом и партией сексуальной революции – он все равно нашел бы свой электорат. Политические позиции всех «партий» в России – это позиции относительно генеральной линии президентов, при том, что самих этих линий также нет. Мы живем в эпоху реакции.

И тут следует остановиться подробней.

Когда эпоху Николая 1 характеризовали как эпоху реакции, то имели ввиду а) отход или замедление либерализации страны при Александре 1 и б) отказ от реформ и изменений, застой.

Нынешняя реакция имеет совсем иную природу.

Все (или абсолютное большинство) действия президента есть реакция (чаще всего неприлично замедленная) на события в мире и особенно – на события в стране. Тут достаточно вспомнить, что президент оказывался последним, кто реагировал на Дубровку, «Курск», Беслан, Челябинское танковое. При этом в большинство случаев это не только сильно запоздавшая реакция, реакция «второй свежести», но и совершенно неадекватная ситуации: запрет выборов губернаторов в ответ на Беслан, предложение квартиры изнасилованному солдату и т.п. Собственные, не реактивные, а активные действия президента либо невнятны, либо робки, либо просто являются пиаром (телевизионный разговор с «народом» он-лайн, неожиданные наезды с подарками и т.п.).

Относительно этой реактивной деятельности президента и его команды (правительства) существует вторая производная реакция: реакция на действия президента и правительства политических партий (точнее, лидеров этих партий), а также общественности, позицию которой в нашей стране узурпировали СМИ.

А нереактивная, активная позиция принадлежит не политикам или чиновникам: народ работает, отдыхает, выживает, оттопыривается, ворует – помаленьку или много, читает, смотрит, слушает – и все чаще пропускает мимо ушей политическую информации, все чаще бережет свой голос на выборах, все круче отворачивается от политической арены.

И эта слепота, глухота и отворачивания являются залогом того, что у нас еще нескоро возникнут предпосылки для формирования политических партий и политической ситуации.

Это очень важное теоретическое положение автора: в оппозиционной партии гораздо больше единства, чем в правящей. То, что у нас до сих пор наоборот, свидетельствует о непартийности наших партий, их инфантилизме, переходящем порой в опасный аутизм.

Идея М. Дюверже о том, что центр есть лишь интерференция правых и левых взглядов, маргинальный и потому серый коктейль чужих идеологий, нам в России кажется необычной, неприличной, абсурдной: ведь наш думский центр – это опора президента, а видеть в президенте идеологического маргинала – небезопасно, особенно теоретику. Так ведь можно и в Забайкалье загреметь, за неуплату налогов.

Напластование… Нет, у нас положительно не партии, а клубы футбольных фанатиков, где никакие напластования невозможны. Разумеется, армейские болельщики будут рьяно болеть за «Динамо», если надеются, что «Динамо» отнимет очки или хотя бы очко у «Локомотива», но это напластование – ровно на 90 минут чистого времени.

В середине 90-х Жириновский пытался заигрывать с коммунистами – ничего не вышло. СПС как продукт напластования оказался жалким и эфемерным зрелищем.

То, чего нам решительно не хватает: социальной, региональной и профессиональной определенности, окрашенности партий. Ведь даже «красный пояс», так явно бывший в первой половине 90-х, теперь окончательно распался и развалился.

Большевики в свое время набирали голоса исключительно на фабричных окраинах крупных городов, эсеры четко опирались на крестьянство, земство, разночинство и интеллигенцию и т.д. Ныне симпатии партий и к партиям весьма прихотливы по выбору. По времени досоветский период равномощен постсоветскому, но тогда политические партии сумели сформироваться и сформировать свой электорат, в наше время – и не начинали.

Любопытна картина политических ориентаций различных конфессий: господствующая РПЦ четко ориентирована на любую пропрезидентскую партию и собственно президента.

Староверы традиционно игнорируют все государственные акции, включая выборные кампании всех уровней. Некогда, сто лет тому назад, составляя примерно треть православного населения России, ныне староверы становятся все менее заметным конфессиональным спотом: многовековые гонения, включая сталинскую и хрущевскую волны епрессий, привели к истощению староверия. «Великодушное» признание староверия равночестным никонианско-обновленческой РПЦ, без покаяния за преследования и предательства своих братьев по вере ничего не дало староверию.

Ислам также в целом ориентирован на пропрезидентские власти и президента, однако особый интерес мусульманской конфессии сосредоточен на региональных и местных органах власти.

Буддизм до революции был признан второй государственной религией, наряду с никонианством и потому отличался высокой степенью верноподданичества. Теперь буддизм (Бурятия, Калмыкия, Тува) становится вполне аполитичным.

Кажется вполне естественным, что последователи иудаизма придерживаются либеральных взглядов и, вследствии этого, склонны поддерживать «Яблоко», И. Хакамаду и подобные политические силы и группировки.

Самая многочисленная конфессия – атеисты; они либо индифферентны к политике либо их интересы более или менее «размазаны» по всему партийно-политическому полю. Пожалуй, можно уловить лишь небольшой крен в сторону коммунистов, несмотря на демонстративную набожность нынешних коммунистических лидеров.

Российский феномен все-таки уникален. Партия эсеров сыграла выдающуюся роль в Февральской революции и летом 1917 года совершила реформаторский подвиг, сделав правительственными ряд своих программ, в частности, программу муниципализации (на мой взгляд, один из пунктов этой реформы имел роковое значение, гораздо более серьезное, чем последовавший за ним и во-многом дурашливый «декрет о земле»: согласно муниципальной программе эсеров городская земля была изъята из рыночного оборота). Прошел всего год – и партии эсеров просто не стало, насильственным, террористическим образом. Обреченная, согласно М. Дюверже и мировой практике. На роль консервативной, партия эсеров была физически уничтожена. Мне повезло в жизни: географию сельского хозяйства на читал последний эсер, профессор Ракитников. Он умер в конце 20-го века столетним патриархом – умер эсером и консерватором, но это – личность, а не партия.

У нас в настоящее время трехпартийность невозможна уже по тому простому обстоятельству, что нет ни одной партии, которая взяла бы на себя ответственность за ту или иную реформу: все они – либо поддерживают правительственно-президентские реформы, либо выступают против них.

Принципиальная разница между западной демократией и нашей политической действительностью заключается в том, что там политически активное население формирует политические партии и потому позиции этих партий достаточно эластичны и подвижны, а у нас партии и их лидеры сами формируют свой электорат, что приводит к их авторитарной неподвижности. Наши партии не обладают способностью дрейфовать, поэтому на политическом горизонте меняются не позиции партий, а сами партии. Архипелаг тонущих островов…

Наконец-то нашлось и наше место на политическом празднике европейской жизни: мы, подобно латинским странам, склонны к анархизму и выпендрежности, мы, подобно Австро-Венгрии и Германии черпаем ресурсы своей многопартийности в этническом и федеративном (земельном) многообразии.

Вообще, мы очень напоминаем Италию столетней давности и своей многопартийностью на грани с беспартийностью повторяем довольно печальный политический опыт этой страны, родины фашизма.

Одной из причин политической неустойчивости и неразберихи на нашем Архипелаге Тонущих Островов (АТО – сохраним эту аббревиатуру) является использование обоих избирательных режимов: однокруговой по партийным спискам (Гос.Дума, например) и двухтуровый (мэр-губернатор-президент) и однотуровый (думский) мажоритарный.

Читая М. Дюверже о многопартийности, я все время и невольно вспоминаю свой, написанный еще в 1979 г. и так до сих пор неопубликованный рассказ «Баррикада» (тогда его печатать было невозможно, а потом – бессмысленно). Описанный там крах СССР заканчивается формированием многопартийной системы: коммунисты, торгово-промышленная иудаистская партия, аграрии и православно-социалистическая партия, при этом только на второй срок, через четыре года после баррикадной революции аграрии и иудаисты, объединившись, оттесняют коммунистов на второй план, еще через четыре года коммунисты перестают быть парламентской партией и тонут в море мелких, по большей мере эфемерных партий, а в парламенте появляется новая партия, исламская, занимающая позицию тотального соглашательства и примирения. Там, в наивных фантазиях, я видел некоторую логику будущей политической игры, сейчас, в реальных политических буднях, никто этот позиционной логики не ищет и не строит.

Более того, – и этот тезис, кажется, становится рефреном моих комментариев – никаких партий у нас нет, а есть фракции. В чем принципиальное отличие партии от фракции:

Партия представляет интересы, взгляды, воззрения, идеалы определенной части вменяемой части населения (исключая, следовательно, умирающих, вновь родившихся, сумасшедших и военных), фракция внутри партии формируется не по политическим или общественным основаниям, а по личностным, подобно тому, как в улье при появлении новой матки начинает формироваться новый рой. У нас идет непрерывное роение – все теж же пчел. Поэтому мы о партиях знаем не по их политическому лицу, не по их электорату, а по лицам лидеров.

И объединение партий также носит непринципиальный характер, а происходит ради преодоления 5%-ного, 10%-ного или N%-ного барьера.

И вот что еще странно в нашей новейшей политической истории: в Европе пропорциональность с неизбежностью тормозит скатывание к двухпартийности, а у нас именно принцип пропорциональности породил своеобразную двухпартийность «полторы партии»: Едроссию и половинку на всех остальных.

Итак, благодаря Дюверже становится понятным, откуда импортирована наша парламентская система голосования – из Германии. Следовательно, мы должны, отказываясь от нее (например, от мажоритарной части выборов в один круг, чего с таким усердием добиваются Жириновский, Путин и едросы), понимать, от каких демократических ценностей отрекаемся. В данном случае мы отказываемся от права малых групп быть услышанными, мы толкаем наше раздробленное политическое поле на негласное существование, а негласная политика – это нонсенс, чреватый неприятными неожиданностями: стихийными бунтами, спонтанными беспорядками, баррикадами по любому поводу и т.п. «Умножающий эффект», характерный для пропорциональной системы, в нашей стране породит «серую политику», очевидно, адекватную нашей «серой экономике». Между прочим, «серость» – цвет советской власти, на это впрямую указывали И. Бродский и Хосе Ортега-и-Гассет. Я уже почти двадцать лет внимательно изучаю (по разным поводам) советскую прессу – уныло и тоскливо серую до изнеможения: с серым пафосом, серыми восторгами, восхищениями, угрозами, карикатурами, фельетонами и даже прогнозами погоды. «Серость» как социально-философское понятие означает массовую безликость, смешение Добра и зла, закона и беззакония, красок всей жизни. Серость – это, конечно, беспородность, и потому все нынешние разговоры о политической или бизнес элите – разговоры о породистых дворнягах. В сером мире процветает только серость. И карикатуристы с шаржистами в бессилии опускают руки: как они ни стараются, у них все равно получается не так смешно, как оно есть на самом деле.

Согласно Дюверже, «эффект умножения» может происходить как за счет выделения из старых партий новообразований, так и в следствие формирования совершенно новых партий.

Вспомним собственную историю 1987-1993 года: страна оказалась в хаосе новых партий и партиек: анархисты, монархисты, октябристы, кадеты, национал-интернационалисты, социалисты, радикалы, консерваторы, любители пива и любители воблы (которая, кстати, тогда же всплыла из дефицитного небытия). По фракционным швам пошла КПСС, позже образовалось несколько КПСС, самая экзотическая из которых – «КПРФ на платформе КПСС». На митингах раздавались бесплатно или за какие-то символические копейки газетки и газетенки, крикливые, самомнительные, беспощадные и бескомпромиссные. Помнится, я однажды не поленился и проанализировал десятки три этих газет-листовок. Назывался от текст «От всех газет попахивает «правдой»», но публиковать такой материал было негде, да и сейчас негде.

Дюверже совершенно прав, утверждая, что пропорциональная система чревата неожиданными и бурными колебаниями общественного мнения. Правительственная партия «Наш дом – Россия» потерпела позорное поражение на Думских выборах, чем ввергла Кремль, Старую площадь и Рублевское шоссе в глубокое уныние. Хорошо еще, что у нас административный ресурс мощнее любого народа. Анекдот 1996 года.

Утром пресс-секретарь докладывает президенту:

- Борис Николаевич, у меня есть для Вас две новости, одна хорошая, другая плохая, с какой начать?

- ну, начни с плохой

- Зюганов на Ваших президентских выборах набрал 69%

- …твою…! Какая же тогда хорошая?

- а Вы – 78%

Хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается (№3)

«Великая инновация XX века - не единственная партия, а просто партия» – цитируемая идея Дюверже означает, что «просто партия» уже не партия, а каста, поскольку в этом случае сразу возникает политическая иерархия, а вместе с ней и внутрипартийная, тот самый принцип демократического централизма, при котором реально «есть такое слово – надо», произнесенное сверху вниз означает приказ, который запрещено обсуждать.

Если это и инновация, то это – самоубийственная инновация – ведь «просто партия» перестает политической, более того – исчезает и сама политика по понятию политики: множество независимых фокусов интересов, взглядов и идеалов.

Исчезновение политического содержания в партии и стране превращает такую партию в нечто другое. Партхозактив, номенклатура – эти явления, осуждавшиеся интеллигенцией и диссидентами, оказались не самым опасным и страшным порождением «просто партии». После перестройки в стране быстро и дружно произошла перелицовка командно-руководящего состава. Куда девались номенклатурные личности? Они составили 70% «новых русских». Новых хозяев страны. В стране не осталось, кажется, уже ни одного человека, который бы не увидел, что «приватизация» была национальным преступлением и ни одно предприятие не было приватизировано законным или честным образом. И в этом крупномасштабном преступлении лидерами оказалась партхозноменклатура. Эта тотальная склонность к криминальным действиям и есть самая страшная угроза однопартийности. «Скованные одной цепью, связанные одной целью», они втянули в свое криминальное падение и насквозь партийные армию, милицию и, что совсем страшно, самое жуткое свое оружие – КГБ.

«…тенденция к единовластию выступает не причиной, а скорее следствием ее тоталитарной природы. Партия стремится стать единственной потому, что ее структура тоталитарна, а не наоборот - принимает тоталитарную структуру, потому что хочет достигнуть единовластия» – судя по всему, М. Дюверже имел по тройку по «Истории КПСС» либо вообще не сдал экзамен. РСДРП была типичной многофракционной партией (большевики и меньшевики, ликвидаторы, уклонисты и отзовисты, троцкисты и т.п.). Каменев, кажется, 16 раз выходил и вновь входил в партию. Троцкий покидал партию. Это все свидетельства того, что изначально эта партия не была по природе тоталитарной. Тоталитарной она стала уже при Сталине и именно в борьбе за единовластие в стране. Уже к началу 30-х годов оказаться эсером, кадетом или членом любой другой партии, пусть и в далеком дымном прошлом, означало быть приравненным к вредительству, диверсионно-шпионской, подрывной и т.п. деятельности.

С нашей точки зрения не только американцы, все люди Запада чрезвычайно наивны. М. Дюверже ссылается на 126-ю статью Сталинской (Бухаринской) Конституции: «Наиболее активные граждане и наиболее сознательные представители рабочего класса и других слоев трудящихся объединяются в Коммунистическую партию СССР, которая выступает авангардом трудящихся в их борьбе за укрепление и развитие социалистического строя и является руководящим ядром как всех организаций трудящихся, так и органов государства», при этом утверждает: вот-де, почти 20 лет СССР продержался, не закрепляя в Конституции однопартийность. Реально курс на однопартийность был взят аж на Втором съезде РСДРП: кто не с нами, тот против нас (Иисус на Тайней Вечере говорил нечто другое и кроткое: «Кто не с нами, тот не за нас»), А отсюда – враги все. И не только вне партии, но и внутри нее. Начали с меньшевиков, которые, строго говоря, были практически всегда в большинстве, продолжили на Троцком и троцкистах, потом на всех подряд, даже на таких как Каганович, Молотов, Маленков и Примкнувшийкнимшепилов, а кончил сакраментальным «Борис, ты не прав!». В последней советской Конституции (то ли пятой, то ли шестой по счету!) пункт о руководящей роли КПСС перешел со 126-го на 5-ое место и, продлись мгновенье дальше, дожили бы мы до этого пункта как первого и единственного. Этика непримиримости и бескомпромиссности, лежащая в основе коммунистического учения – вот краеугольное основание однопартийности.

«Ее функция - не столько управлять, сколько обеспечивать динамизм управления и выверять его курс» – Дюверже упускает важную деталь: партия, руководя, управляя и контролируя, сняла с себя ответственность за результаты управляемого и контролируемого. Ничем необоснованное и некомпетентное, но неумолимое и непреклонное «надо!» породило огромные потери. Самое печальное в этом историческом ряду: политкомиссары и политруки во время войны. Единственно возможный в армии, особенно в условиях ведения войны и военных действий принцип единоначалия был нарушен (но лишь после войны восстановлен) дал диапазон трагедий и трагических ошибок от Сталина до комиссара партизанского отряда в фильме «Проверки на дорогах».

Не надо забывать, что партийная элита строилась по критериям, весьма отличным от построения профессиональной элиты. Вот характерный пример. В 50-60-е годы ненадолго были восстановлены рабфаки (переросшие затем в подготовительные курсы). На рабфаки хлынули комсомольские активисты, понимашие, что успеваемостью они не блещут и по конкурсу в ВУЗ не пройдут. Заядлые троешники, они и в ВУЗах шли в общественники и активисты, вступали на старших курсах в партию или пробивались по другим каналам «общественной работы», включая стук на своих товарищей. Именно они оставлялись на факультетах и кафедрах, а отличники шли в отраслевые и академические институты, КБ, на производство. И те и другие к концу века вышли на командные высоты: партийные троешники стали профессорами, деканами, ректорами, отличники выбились в академики, директора институтов, завотделами… Пятерошники – гордость и слава нашей науки, даже без особого языка охотно принимаемые на Западе специалисты высших категорий. Кортеж нынешних ректоров и деканов довел высшее образование до полной коррумпированности и тотальной продажности: дипломов, экзаменов, профессуры.

В этом тезисе Дюверже абсолютно неправ: «партия устанавливает прямой и постоянный контакт между правительством и страной». Партия оказалась выше не только правительства, но и парламента (Верховного Совета). Генсек – это не партийный, а национальный лидер и даже главнокомандующий, держатель «красной кнопки». Представить себе генсека, вызываемого в Верховный Совет и Совмин, просто невозможно. Он, конечно, председательствовал и тут и там, но был абсолютно неподотчетен. Более того, каждый генсек стремился (и некоторым удавалось) подмять под себя либо тот, либо другой пост, либо оба разом (Сталин). И то же самое происходило на всех уровнях иерархии, вплоть до сельсовета. Нет, партия не могла и помыслить себя посредником между народом и правительством, это – жреческая каста теократического, хотя и безбожного, атеистического государства. И все размышления М. Дюверже о том, что при демократическом правлении имеет место изоляция лидеров от масс, а в однопартийной системе это исключено, вызывают кривую и горькую усмешку у всякого, помнящего советские времена и видящие сегодняшние: дистнция между народом и лидерами остается неизменной, и демократ Путин также далек от реальностей жизни и реальных людей, как и неограниченный тиран Сталин.

В конце перестройки первый секретарь Иркутского обкома партии снял охрану здания обкома и во всеуслышание заявил, что вход в обком – свободный. Ни один посторонний человек не переступил заветный порог: ни с просьбой. Ни с жалобой, ни с предложением, ни с бомбой…

Наша незашивающая трагедия не только в однопартийности, но еще и в гегемонии партии надо всем. Партия по природе своей несет на себе моральный и этический окрас. И, подминая под себя все государство, окрашивает его в свои цвета. Государство как носитель морали и этическое сооружение – худшее, что смог сотворить человек для себя. Представьте себе, что ваш компьютер или ваш жигуленок вдруг начинает вам диктовать нормы поведения, моральные устои, нравственные доктрины… А ведь советская государственная машина не только диктовала своим гражданам верить или не верить в Бога, но как верить. Прожженный атеист и богохульник Хрущев ввел смертную казнь за «религиозное изуверство» молокан, трясунов, пятидесятников, иеговистов, адвентистов и других инаковерующих. Ему-то что до чуждых и непонятных ритуалов незнаемого им христианства? А ведь ввел – и пошли по стране расстрельные приговоры.

Сегодня однопартийность, окрашенная в этнические, родовые, тейповые, религиозные тона, становится гораздо опасней коммунистической. И мне милей скандальный секс-либерализм Кеннеди и Клинтона, чем пуританская чопорность Буша-младшего – ведь первые не заставляли своих соотечественников следовать своим похождениям, Буш же пытается навязать свой моралитет не только собственной нации, но и другим народам.

Проблема остается открытой: политические партии и государство имеют ли право проповедывать и нести на своих знаменах что-нибудь, помимо политических и экономических символов?

Анализ российской прессы конца 19-го века показал: в стране, где законодательство полностью подчинено церкви (православному никонианству), основными правонарушителями становятся иноверцы и инородцы не в силу криминальности своего менталитета, а в силу моралитета законодателей и законов. В качестве примера: за переход из староверия в никонианство перешедший поощряется и морально и материально, а за обратный переход – оба, перешедший и переведший, получали десять лет каторжных работ. В единственной дореволюционной переписи населения России вопрос вероисповедания был сформулирован просто издевательски: Вы – православный или старовер?

Сейчас мы стремительно приближаемся к теократии, и уже невозможно представить себе главу государста – мусульманина или атеиста, хотя эти две конфессии в стране доминируют. Православие демонстрируют практически все значимые политические партии, соревнуясь в неистовстве метания крестов – и это является опасным симптомом, свидетельствующим о декоративности многопартийности, о несоответствии политического пространства общественному. Соотношение сил в обществе практически не отражается в зеркале политики, существующем само по себе.

Различие между коммунистической и фашистской идеологией, проводимое М. Дюверже, носит призрачный характер, хотя само по себе и любопытно: коммунистическое мировоззрение устремлено вперед, в будущее, фашистское – в прошлое, в традиции и культуру. Дело в том, что коммунистические идеалы сформировались гораздо раньше фашистских – их истоки мы находим в буддизме, у кумранских ессеев, в учении Христа и раннем христианстве, в исламе. Коммунистические идеи, чем более они врастали в политику и в государственную машину, тем становились менее внятными для исповедующих их. Эти идеалы у фракции российских социал-демократов, считавшей себя большевиками как-то очень быстро исчезли из обихода и лексикона, а когда эта фракция захватила государственную власть, они сохранились только в лозунгах. На закате коммунистического режима, начиная с 21-го съезда КПСС, уже никто, от коммунистических лидеров до антикоммунистических диссидентов, не верил в эти идеалы и их достижение.

Фашизм в этом смысле – эфемерное партийно-политическое явление, не успевшее развернуться. Современный фашизм – это либо эпатажный выпендреж политического андерграунда, либо декоративно-прикладное искусство политической демагогии. О каком фашизме Анпилова, Макашова, Стерлигова, Лимонова, «Наших» и им подобных можно говорить всерьез, если там нет ни исторической памяти, ни исторической совести, ни культуры, ни тоски по золотому веку, просто: «бей жидов и всех иных!»

Однако проблема, затронутая Дюверже, остается.

Чуть иное стечение обстоятельств – и в окончании Второй мировой войны мог состояться не Нюрнбергский, а какой-либо Вашингтонский, Лондонский или Парижский суд, на котором бы судили как военных преступников Рузвельта, Черчилля, Сталина. Положа руку на сердце, кто из них не совершил ничего такого, за что судили нацистских преступников: разве Рузвельт не отправил в концлагеря всех японцев? разве Сталин со своим ГУЛАГом не превзошел Гитлера? разве Черчилль не приказывал бомбить немецкие города только на том основании, что они защищены слабее военных объектов Германии?

Формула «победителей не судят» – одно из самых аморальных заблуждений. Судить побежденных – зачем, если они и так проиграли, беззащитны либо вообще погибли. В недрах Нюрнберга вызрела наша безнаказанность и непокаянность при развале СССР, в недрах Нюрнберга – постоянная угроза возрождения в нашей стране «империи зла». В недрах Нюрнберга надо искать причины демонтажа демократии в России.

Но в чем М. Дюверже безусловно прав, так это в разном отношении коммунистов и фашистов к человеку.

Пролетарская этика строится на презумпции маленького человека, ничего незначащего винтика государственной машины, от которого можно требовать массового героизма и жертвенности. Фашистский подход: сверхчеловек – в каждом простом человеке, велик и величественен каждый человек, его невозможно насильно сделать героем и жертвой, но он сам способен на подвиг и жертву. Вождь нации контрастен нации: именно поэтому коммунистическая пропаганда педалировала гениальность Сталина, а фашистская – простоту Гитлера.

Прием в партию претерпел в СССР сложную траекторию и никогда не был процедурно последовательным. В дореволюционный период это был вполне секстанский подход, характерный для микроскопических политических групп, нечаевщина, так прекрасно описанная Достоевским в «Бесах». После легализации в марте 1917-го года партия быстро стала расширяться, принмая практически всех, без разбора, гонясь не за качеством членства, а за голоса в предстоящее Учредительное Собрание.

В ходе Гражданской войны появился новый ценз: для вступления в партию необходимо было пролить кровь (не свою, разумеется): либо участвовать в казнях, либо убивать в ходе военных действий (независимо от того, был или были ли убитые вооруженными или военными врагами). Правда, это не мешало Каменеву, например, 26 раз входить и выходить из партии.

Постепенно вступление в партию стало квотироваться: стали выделяться лимиты на имеющих высшее образование, на евреев, на некоторые профессии (торговцы, актеры и т.п.). Вместе с тем, офицеры, работники идеологического фронта (философы, социологи, историки, обществоведы), номенклатурные работники обязаны были быть членами партии, и, разумеется, был запрет на вступление в партию работникам культа. Существовало множество других ограничений (плен, проживание на оккупированной территории, судимость, принадлежность к любой конфессии и некоторые другие).

Финишировала КПСС, имея 15-тимиллионную армию своих членов. Как ни старались операторы Орготдела ЦК КПСС, основной костяк партии составляли не рабочие и крестьяне, а «из служащих». Фактически это был дворянский класс (5% всего населения или 15-20% взрослого населения страны), а не партия. И уж, конечно, не элита. Элита формировалась только в слое номенклатуры и партхозактива.

М. Дюверже заставляет каждого его читателя задуматься над природой фашизма, самоопределяться относительно этой идеологии.

С теоретико-методологической точки зрения фашизм заключается в попытке решения сложных задач и проблем простыми методами и средствами. В этом смысле Ленин с его расчетами выполнения плана ГОЭЛРО в лопато-часах, Сталин с его упором на рабский ручной труд, «лесоповал», Хрушев с его кукуризацией всей страны от пустынь до Заполярья, Брежнев с его шумерскими замашками, Андропов, строитель дисциплинарного общества, Горбачев с антивинной войной – скорее фашисты, чем носители коммунистических идей. Или, точнее – они действовали по-фашистски ради коммунизма, о котором имели более чем смутные представления.

И в этом смысле все нынешние политические партии в России и не фашистские и не коммунистические: они безоружны и по целям и по средствам. Но каждая из них в своем потенциале – либо фашистская, либо коммунистическая, либо, чаще всего, и то и другое.

Представляется, что демократичность общества определяется не фактором однопартийности-многопартийности, а наличием в стране открытой и легальной оппозиции, с одной или многих сторон.

Один в поле не воин? (№4)

Проблема, обсуждаемая М. Дюверже, нам либо неведома либо несущественна: количество голосов можно всегда «нарисовать», самыми разными способами и методами. Наша проблема – глубокая брезгливость непонимания между избирателями и избираемыми, взаимная брезгливость, доходящая до судорог и гадливости.

Конечно, политика – не религия. Церковь должна демонстрировать народу, которому проповедует ту или иную религию, образцы нрава и поведения, контрастные худшим чертам данного народа. Так, если признать, что русские вороваты и склонны к пьянству, то православие должно демонстрировать предельную честность и воздержание, а, если французы скаредны, то французский католицизм обязан предъявлять образцы и чудеса щедрости. Таким образом задаются вектора нравственного развития народов.

Политики же должны быть прежде всего адекватны своему народу: «народ всегда достоин своего правителя». Вот этой адекватности у нас и не наблюдается, как бы политики не декорировались под народ. Увы, коммуникация между избирателями и избираемыми – мнима, она протекает на языках, один из которых – мним и потому невнятен слушателям.

Устанавливая 5-ти и так далее процентный барьер, мы искусственно искажаем (ясно, зачем и почему) собственное политическое пространство: в нашем раздробленном обществе мелкопартийность гораздо зеркальнее, чем искусственное наличие монстра едросов.

В России сложилась опасная своей предсказуемостью ситуация: Едросам принадлежит в Госдуме 309 мест из 450. Даже если абстрагироваться от того медицинского факта, что эта партия представлена «отцами страны», «отцами регионов», «отцами городов» и «отраслевыми отцами», что это превратило страну в паханат, становится очевидным уничтожение политического пространства, важнейшей характеристикой которого является именно полифония, многофокусность. Все это напоминает луч прожектора на лужайке светлячков: ну, стало от прожектора светлее – но ведь светлячки-то исчезли! И вместе с ними – очарование тайны политического устройства мира. Становится нестерпимо скучно и уныло, начинает вспоминаться милый своими эскападами Жириновский и пикантная непримиримость Новодворской, монументальная узкололобость коммунистов и вкрадчивая интеллигентность яблочников.

Я думаю, все партии, но особенно Едроссия, должны обеспокоиться проблемой 49% и не более. Прожектерская мечта: принятие закона, согласно которому ни одна партия не может меть более 49% мест, а, если в ходе голосования набирает больше, то излишние голоса передаются аутсайдерам пропорционально завоеванным местам по возрастающей: вторая партия должна получить меньше третьей, третья – меньше четвертой и так далее. Больше всех из излишков получит последняя партия и, может быть, таким образом попадет в парламент, где ее присутствие гораздо ценнее, чем присутствие партии, имеющей (после отсекания излишков) 49%. Ведь «большинство – зло», как справедливо утверждал Биант еще в 6 веке до нашей эры.

Книга М. Дюверже написана задолго до современной ситуации, более того, еще в советское время. Тем поразительней актуальность и диагностика исследователя: партия парламентского большинства обязана быть ответственной и ориентированной на практические действия, все остальные обречены на демагогию. Безумие наших дней заключается в том, что ныне правящая партия лидирует именно в демагогии, как и ранее правящая партия (КПСС) видела в демагогии центр своих усилий. Любая, даже фашистская демагогия замешана на популизме и обещании черни (=народу) благ, главным образом в символической форме. Я бы вообще определил демагогию как способ достижения реальных корыстей путем отката символических благ: простой вор присваивает чужую собственность, демагогический оставляет записку: «зато Вы – честный человек».

Единственной, по М. Дюверже, формой партийно-политического устройства, исключающей демагогию, является двухпартийность, да и то, если пристально вглядеться в американскую действительность…

Россия имеет более чем вековую историю попыток создания политического пространства (даже советскую эпоху можно интерпретировать как такую же, пусть и вычурную попытку). Но мы так и не выбрали, какой тип партийно-политического пространства адекватен нашим национальным особенностям, мы продолжаем пребывать в несамоопределенности, в шараханьи от монопартийности к полипартийности, от модели с несколькими крупными партиями к модели одной политической доминанты. Что это: издержки исторического роста или тот самый и пресловутый «особый путь России», страны-подростка, страны-инженю?

М. Дюверже выделяет два типа малых партий: партии личностей и партии перманентного меньшинства.

В нашей стране явно преобладают партии личностей: Травкина, Жириновского, Лимонова, Рогозина (их политическая ориентация неважна независимо от того, есть она или ее нет).

Теоретически эти партии возникают как жест недоверия существующему политическому порядку, однако у нас на практике – это просто харизматический выброс, и потому партии личности не несут в себе ничего, кроме идей самовыражения лидеров. Цели таких партий не имеют никаких социальных оснований и проекций – они направлены на удержание своего лидера на политическом горизонте. Хотя подобного рода явления и встречаются в Европе, они все же характерны для азиатского способа правления: Ирак времен Саддама Хусейна, Казахстан Назарбаева, Азербайджан Алиевых, союзные республики Средней Азии и национальные автономии Кавказа.

Своеобразную функцию играет в нашей стране ЛДПР – партия пробного шара.

Запуск пробного шара – непременная процедура любого политического действия или политической операции. Накануне 11 сентября были запущены пробные шары, чтобы понять характер реакции США на терроризм. Уже в августе все военные объекты США были переведены на режим особого контроля. Это позволило организаторам акта 11 сентября понять, что гражданские объекты утеряли часть своей безопасности и стали более доступны.

Партии личностей, не имеющие определенного окраса и ориентации, движущиеся по большей за счет скандалов и эскапад, являются идеальными «пробными шарами» в политических играх. Они необходимы в силу серьезной непредсказуемости общественных и правительственных реакций на те или иные масштабные политические вбросы.

К партиям перманентного меньшинства в явном виде у нас относятся деморосы (Новодворская) и экологические партии. Эти политические секты только за счет того, что твердо придерживаются позиции меньшинства, удерживают свои ниши и подвалы политического андерграунда, имеют социальную укорененность и твердых сторонников, рекрутируемых точечным образом – но по всей стране.

Часть этих партий – останки былого величия. В перспективе коммунисты станут такой партией (сторонники КПСС уже заняли это место), другая часть – предтечи и зародыши будущих партий клерикального толка, появление которых достаточно вероятно, точно также, как возможно формирование коммунальной партии, углеводородной и силовой партий.

Партия перманентного меньшинства в функции арбитра – одна из достойнейших позиций. Для этого надо обладать неоспоримым в обществе моральным авторитетом. Такую партию могли создать Сахаров-Боннер, «Мемориал», Травкин, «Кедр», однако, в силу различных обстоятельств и ненужных политических амбиций они не стали. Новодворская также могла бы претендовать на подобную позицию, не будь она столь безаппелициозна. Увы, у нас нет партии-совести, у нас и совести-то нет на всем политическом плацдарме, и этим даже гордятся.

Курсы кройки и шитья на политической кухне (№5)

Согласно закону Гашека о дезинтеграции любой правящей партии (партии большинства, правительственной партии), «Единая Россия» обречена на развал при длительном пребывании у власти (либо уничтожить политическое пространство, как это было сделано РСДРП(б)). При этом следует не забывать, что эта партия генетически связана с тремя недружественными друг другу партиями, что межпартийные противоречия не только не сгладились, но еще более усилились и что объединение этих трех партий носило не содержательный характер (речь идет о политическом или идеологическом единстве), а по клановому признаку принадлежности к деньгам и власти. Именно поэтому на знаменах партии, представляющей интересы наиболее коррумпированной части чиновничества и общества, написана борьба с коррупцией, то есть внутрипартийная борьба.

В политической истории многих стран можно проследить тренды: смещения партий влево или вправо, пульсаций сокращения или увеличения числа партий и их популярности. В этом отношении США вообще не имеют политической истории. У нас за период существования альтернативных выборов (период, приближающийся по своей продолжительности к такому значащему промежутку истории как время между двумя мировыми войнами) наблюдается очень выразительный тренд: сокращение числа политических партий, общее и особенно претендующих на присутствие в парламенте, а также «утяжеление» веса партии власти, как бы она ни называлась. «Наш дом – Россия», «Единство», «Единая Россия» или еще как-нибудь. Этот тренд деполитизации, уже имевший место в стране в 20-е годы 20-го века, порождает законный вопрос: а, может, нам ввести закон о том, что ни одна партия не имеет права быть правящей более двух сроков? Впрочем, что нам все эти законы? У нас никто не отменял аналогичный закон относительно пребывания человека в Госдуме, однако такие личности как Зюганов, Жириновский и др., кажется, прописаны в Думе пожизненно. Да и куда они теперь денутся, эти думские профессионалы? Ведь профессиональной партийной действительности у нас нет.

Синистризм, о котором говорит М. Дюверже, играл и продолжает играть решающую роль в политической истории страны. Видимая гегемония и монополизм КПСС породили мощную альтернативу, которая фактически смяла эту партию в конце 80-х-начале 90-х годов.

Явление синистризма вылилось в «оранжевую» и прочие цветочные и цветовые революции. Каков механизм этого явления?

В выборах участвует обычно не более или чуть более половны граждан. Часть из них не голосует, не интересуясь политикой, часть – не видя в предлагаемом политическом меню себя и своих запросов, часть просто лишена голоса (в тюрьмах, армии и других местах принудительного мнения). Кроме того, часть населения, не обладая гражданскими правами, имеет свои политические представления и пристрастия, как правило, экстремальные (речь идет о тинейджерах).

Это означает, что за пределами избирательной системы имеются довольно мощные социальные слои, из которых можно сформировать своеобразный «народ», обладающий политической волей. Этот революционный класс либо формирует новую партию, либо организует движение поверх и помимо выборов, а лидеры и трибуны этих движений становятся не только национальными лидерами, но и почти вынуждены устраивать трибуналы над свергнутой избирательной демократией.

В безгласной и молчаливой толпе неучаствующих в выборах всегда зреет аристократия молчания, брезгующая тягаться с политическими фиглярами, но готовящая сокрушительный удар по передвижному цирку-шапито. Цирки склонны время от времени выгорать дотла, особенно в нашей стране.

. «Доминирующая партия - партия, которой общественное мнение больше других верит» – так думает М. Дюверже, но не так происходит в нашей действительности, совсем не так. У нас доминирующая партия – партия, которой общественное мнение больше других не верит, будь то КПСС, «Наш дом – Россия» или «Единая Россия». Этот феномен происходит потому, что у нас доминирующая партия даже не пытается освоить язык масс, а говорит на своем птичье-партийном языке. Характерно, что, как и КПСС, «»Единая Россия» отказывается от прямых дебатов и диалогов – ведь в публичном пространстве необходимо переходить на язык реального народа. Другой причиной неверия является уже ставшее хроническим непонимание: доминирующая партия, как только добивается своей доминанты, считает себя свободной от долга и обязанности понимать, а по отношению к ней также формируется глухое непонимание: «пока был как все, был нормальным, а как выбился в начальники – будто подменили человека». Эта сентенция разве не стала в нашей жизни исторической константой?

В силу катастрофичности нашей политической системы нам неведомы – на протяжении всей политической истории страны, начиная с первых лет 20-го столетия – плавные переходы и эволюционные трансформации. Образно говоря, в политической грамматике России отсутствует пунктуация смыслового дискурса. Победы и поражения партий – сюрпризы и неожиданности и для партий и для публики.

При каких же условиях следует ожидать возникновения этой пунктуации? – Этих условий несколько:

- внятная адекватность партий устойчивым социальным образованиям и группам, их естественность относительно электората. Относительно долгое время такой адекватностью и естественностью обладало «Яблоко», но только оно;

- устойчивость социальной стратиграфии и очевидные критерии для самоидентификации в социальном орнаменте; сегодня средним классом не называют только тех, кто копается в помойках и тех, кто ворочает явными миллионами долларов;

- когда из политического пространства уйдет или будет вынута неизбираемая часть государства; пока госслужащие не только присутствуют в политике, но и практически господствуют в ней.

Одной из причин отсутствия пунктуации в политическом дискурсе России является то, что и политики, и политологи, и политтехнологи, и политпроектировщики с серьезностью, порой свирепой серьезностью обсуждают вполне примитивные понятия и явления, непригодные для столь сложной действительности, каковой является современная общественно-политическая действительность. Их искренняя «твоя моя не понимай» вызывает возражения и недоумения не только в рядах «аристократии молчания», но и у вполне рядовых интеллектуального фронта: «они что, нас за дураков держат или сами дураки?»

Как голосовать: в один или два тура? По партийным спискам или мажоритарно? – В России это вопросы второго плана. Это – то, что обрабатывается напильником. Мы же привыкли действовать топорно: после президентских выборов 1992 года Ельцин распорядился многие прокоммунистические избирательные округа расформировать и по частям внести в более умеренные округа, а из лояльных ему округов сделать два, присоединив к ним нейтральное окружение. Административные картографические возможности подобного рода действиями не исчерпываются, разумеется, и необходимым большинством можно манипулировать задолго до начала выборов.

Союзы нерушимые и ненаступающие (№6)

Если математика, биология, физика, астрономия и химия делают ученых глубоко верующими людьми, видящими воочию красоту замысла и воплощения мира, то историки, социологи, политики, словом, все те гуманитарии, кто занимается не человеком, а обществом, должны быть отчаянными атеистами. Нам как-то сразу не задалось жить вместе, дружно, даже, когда мы не воюем друг с другом. Наше политическое пространство – серпентарий, где даже если и возникает дружба, то непременно против кого-нибудь.

Россия – столь огромная и разбросанная страна, в которой географическое пространство – не континуум, не континент, а скорее архипелаг слабо связанных между собой островов, практически отсутствуют устойчивые региональные союзы и объединения партий. А отсюда – отсутствие региональных политических стратегий. Хозяйственные, экономические стратегии – есть, поскольку губернаторская власть – власть одно или нескольких олигархов. Пауки в банке, какими представляются региональные политические площадки, стратегий «не имают».

Украина демонстрирует нам культуру политических альянсов, хотя система выборов у нас практически совпадает. В этой стране, обладающей гораздо более эфемерным политическим и государственным опытом, наблюдаются постоянные и весьма успешные объединения. Последним впечатляющим альянсом стал союз Юлии Тимошенко с Ющенко, приведший к победе – не на выборах, так в ходе «оранжевой революции».

Я помню свою работу в штабе одного кандидата в Госдуму по Юго-Западному округу Москвы в 1993-ем году. Социологические опросы показывали: наш кандидат прочно держится на втором месте. Я предложил ему, ради победы, альянс с идущим на третьем-четвертом месте. Он отказался: «придется чем-то делиться, а вдруг я и так одержу победу». Он занял второе место. Но о том, что не пошел на союз, ни разу не пожалел.

Причиной исключительной редкости альянсов в нашей политической практики является то, что подавляющее большинство партий не имеют политической идентификации – это персональные партии. В той же выборной кампании возник странный блок «Август», куда входила предпринимательская партия К. Борового и кадеты. Блок с треском провалился на выборах: Боровой с интеллигентской брезгливостью отказался от разбрасывания листовок со своим портретом на станциях метро, на что шедшая параллельным курсом И. Хакамада заявила: пусть топчут мое фото своими грязными сапожищами, лишь бы выбрали. Ее действительно выбрали – по одному из самых пролетарских районов Москвы. Несовместимость личностей, а не политических взглядов – вот главная преграда на пути партийных компромиссов и альянсов.

В отличие от выборной практики, где у нас почти отсутствуют примеры успешных союзов, в Госдуме формирование коалиций – привычное дело. Плетение закулисных кружев и подковерные соглашения – богатейшее наследие советской эпохи, где нигде и ничто не делалось въяве, где даже при защитах ученых степеней практиковались сговоры и заговоры, шел самый неприличный торг голосами.

Впрочем, вся эта теневая и закулисная игра ныне процветает в еще большей степени, чем ранее.

Надо честно признать, что основной закон российской экономики «надо делиться!» почти не действует в избирательных кампаниях, но прекрасно срабатывает на парламентском и правительственном уровнях, там, где происходит настоящий, а не эфемерный дележ.

Митинги – пожалуй, самая распространенная форма межпартийного сотрудничества и сосуществования. Если на заре митинговой эпохи, на Савинской набережной попасть на трибуну и припасть к микрофону еще мог кто-то случайный из толпы, то уже митинги на Манежной площади перестали допускать подобные вольности. Надо сказать, многолюдье митингов конца 80-х-начала 90-х, собиравших, например, на Манежной площади до миллиона человек, сильно беспокоили власти, настолько, что заставили вырыть на Манеже огромный котлован, такой же бессмысленный, как и «Котлован» Андрея Платонова, а также перекрыть на много лет доступ на Красную площадь для колонн демонстрантов и митингующих. Страх перед народными форумами до сих пор не выветрился: каждый, даже самый мелкозернистый митинг тщательно окружается и оберегается (от кого бы этого?) ОМОНом, спецназом и другими силовыми структурами в штатском, а чаще – боевом порядке.

Однако язык митингов все более удаляется от народного языка. Это вообще – огромная проблема: на президентском, правительственном, парламентском, политическом уровне говорят на языке, малодоступном массам. Эта тенденция сложилась задолго до перестройки и демократии: в своей знаменитой работе «Ответы товарищам колхозникам» Сталин задавал от лица колхозников самому себе такие вопросы, которые не могли прийти ни в одну крестьянскую голову и сорваться ни с одного крестьянского языка. Естественно, и ответы товарища Сталина самому себе доступны не крестьянам, а политинформаторам, пропагандистам и лекторам из общества по распространению.

Чуждость языка власти от языка людей была замечена давно. Вот цитата из книги А. и Т. Фесенко «Русский язык при советах» (Нью-Йорк, 1955): «По утверждению самих же марксистов, пришедших к власти в России, их учение создано не народными массами, а кучкой ученых интеллигентов, язык которых часто находился ближе к латыни, бывшей в средние века международным языком, чем к родной речи и пестрел выражениями вроде: «финансовая олигархия», аграрная реформа», капиталистическая эксплоатация», классовая дифференциация», диалектический материализм», «оппортунизм», «оппозиция», «индустриализация» и т.п. Отсюда и непонятность его для человека из народа, к которому направлялись слова вождей революции, строивших свою речь на интернациональной политической терминологии, часто вывезенной из эмиграции». Разумеется, многие слова этого латино-немецкого лексикона вымерли, зато вместо них пошли американизмы: «ваучер», «кластер», «консенсус», «коттедж», «пролонгация», «бонус» и прочие, слабо освоенные даже говорящими слова, скорее декорирующие недомыслие, чем чеканящие мысль.

Если сравнить карту партийных предпочтений на думских выборах (карту президентских выборов лучше не смотреть, чтобы не умереть от тоски и однообразия фона), то мы обнаружим слабые остатки либерализма в Москве и Петербурге, сильно поредевший «красный пояс» юга страны, едросный консерватизм к востоку от Урала: мы увидим некоторые различия. По сравнению с этой картой расположение политических альянсов окажется гораздо менее выраженным. Это удручающая аполитичность в регионах – прямое следствие сворачивания географии политических свобод в стране, стремительно катящейся к гегемонии и диктатуре бюрократии.

То, что вызывает умиление у Фукуямы, склонность людей к самоорганизации, как нигде развито в России, и на каждый вызов властей люди мгновенно реагируют самоорганизацией, будь то повышение цен на водку в начале 60-х, приведшее к традиции пить на троих, или войны ГАИ с водителями, или введения турникетов на общественном транспорте – во всех бытовых ситуациях люди быстро и сообща выкручиваются, делая все эти нововведения и издевательства над собой бессмысленными.

Но мы панически боимся политической самоорганизации, зная, что тут власти готовы на все и, если это м покажется необходимым, двинут на собственный народ и танки и атомную бомбу, поскольку нет такого внешнего врага, которого власти боялись бы больше, чем собственный народ.

Другое дело, что бытовой самоорганизации часто придается политический смысл: сжигание сторублевок при Павлове, опустошение долларовых запасов во время дефолта, выступления пенсионеров против грабительской монетизации льгот, возмущения в связи с очередным взлетом цен на квартиры и коммунальные услуги – всему сопутствует политизация. Это у бывших (называющих себя либерал-демократами, родинами, нацболами или как-то иначе) и нынешних коммунистов в крови.

М. Дюверже весьма справедливо подчеркивает связь между умеренностью партий и их готовностью к альянсам. Одной из главных причин того, что у нас партийные союзы редки, является тот несомненный факт, что все партии в стране – крайние (и слева, и справа и в центре) и экстремистские. Спрашивается, зачем едросам наращивать свое парламентское превосходство, если оно уже неприлично велико, но ведь эта партия желает абсолютного большинства, как она заявила накануне выборов в московскую Думу, объявив своей задачей захват всех мест.

При политическом экстремизме не до компромиссов.

Следствием партийного экстремизма является эфемерность самих партий. С 1993 года до наших дней дожили только коммунисты и ЛДПР, с большой натяжкой к ним можно присоединить «Яблоко», которое, во-первых, не партия, а, во-вторых, пребывает в сомнительном состоянии существования. Все остальное – десятки партий! – безнадежно умерло, перелицевывалось, ушло в подполье и полуподвалы политической борьбы, сошло на нет, не задержавшись даже в истории.

Экстремизм и неспособность к диалогу имеют не только коммунистические корни и мотивы. Важную роль играет также главенствующая в стране ортодоксальная церковь (православие), воинственно настроенная и ко всем другим христианским и полухристианским конфессиям, и к атеистам, и к любому инаковерию вообще. Тут достаточно вспомнить отказ принять в России Папы, гонения на миссионеров и многое другое. Ныне быть публичным политиком и не демонстрировать подобострастной лояльности РПЦ просто невозможно.

И все-таки главной, основной причиной отсутствия у нас партийных альянсов и союзов является зияющее отсутствие национального согласия, нарастающая ненависть и презрение между «верхами» и «низами», отсутствие причин и идей примирения. Нам наши собственные нувориши и эксплуататоры гораздо ненавистней западных. Более того, мы гораздо лояльней к английским, германским, французским, японским и американским капиталистам и инвесторам, чем к своим: те хоть и обогатятся на нас, но нас не обманут и не ограбят, они – не свои, у них есть совесть, культура и закон. Это особенно хорошо чувствуется в провинции: в Сыктывкаре, Тольятти, Нижегородской, Белгородской и других областях, где иностранное присутствие весьма заметно.

Читая М. Дюверже о блоках, союзах и альянсах, вдруг подумалось: а ведь наша «Едроссия» – вовсе не партия и вряд ли когда-нибудь станет партией; это – избирательный, парламентский и правительственный альянс, при этом генетически первым появился именно правительственный (бюрократически-чиновничий) союз, а уж потом два остальных. И как это яйцо не тряси, а никогда скорлупа, белок и желток не смешаются в нем и необходимо просто разбить всю эту конструкцию, чтобы можно было изжарить яичницу, омлет или взболтать гоголь-моголь, словом сделать из него хоть что-нибудь полезное и пригодное к пище.

Трудно поверить, что в наших партиях можно нарастить умеренность, если понуждать и поощрять их к альянсам, но – чем черт не шутит, когда Бог спит? Когда-то ведь надо нашим партиям вылезать из штанишек и памперсов непримиримости.

«Тоталитарная природа этих (фашистских и коммунистических – А.Л.) партий сопротивляется любому компромиссу, любому настоящему соглашению, любому реальному альянсу. «Кто не со мной, тот против меня» - недаром ведь это евангельское изречение столько раз брали на вооружение коммунистические съезды» – утверждает М. Дюверже, и с этим со вздохом приходится согласиться, коль скоро у нас иных, кроме коммунистических и фашистских, партий нет. Тут только одна неточность. На Тайной Вечери Иисус говорил, со смирением и грустью: «Кто не с нами, тот не за нас», а это, согласитесь, совсем другая мысль… Стратегия и тех и других заключалась и заключается не просто в достижении большинства, а в достижении руководящего большинства – и по этому признаку «Едроссия» может быть отнесена к классу тоталитарных партий.

Увы, анализ мирового коммунистического движения как такового и в сравнении с фашизмом, производим не мы. Пусть М. Дюверже и опередил нас по времени – мы обязаны проделать тоже самое – но глубже, честней и на пределе искренности, искренне на грани откровенности. Это надо не французам, политологии или миру – это необходимо нам самим. Чтобы избавиться и освободиться, чтоб не наступать на нами же брошенные грабли бессчетное число раз.

Наше место (№7)

Вот и нашлось наше место в историческом строю Европы. Обидно, но мы – типичная страна 19-го века, если верить М. Дюверже: «Подобно тому, как опирающиеся на единственные партии современные диктатуры - не более чем отдаленное подобие личных или военных диктатур прошлого, точно так же и современные демократии, базирующиеся на плюрализме организованных и дисциплинированных партий, весьма отличны от индивидуалистических режимов XIX века, основанных на личной деятельности парламентариев, весьма независимых друг от друга».

В чем заключается историческая честность? – в отказе от формализма. Формально, по конституции 1936 года и в последующих модификациях, СССР – парламентская республика с коллективным главой государства (это при Сталине-то!), но ведь и Рим времен Цезаря формально – республика. И все это означает, что мы не должны слепо верить тому, что живем в президентской республике. Врать себе такое – «Богородица не велит», самим же лет через 200-300 стыдно станет. Впрочем, нам уже сегодня должно быть стыдно…

«Самое простое и самое реалистическое определение демократии следующее: режим, при котором правящие избраны управляемыми посредством честных и свободных выборов» – нечто подобное утверждает и Бурдье, отделяющий делегирующих гражданские права от тех, кому эти права делегируются и которые производят некий политический продукт: идеи, проекты, программы, концепции, а также события, их анализ и комментарии к ним. Честность выборов заключается не только в отсутствии подтасовок, вбросов бюллетеней, использования черного пиара и административного ресурса. Честность выбора, прежде всего, в наличии политического проекта (обещания) и его реализации (выполнения) в случае победы. В этом смысле нам до демократии и честности еще шагать и шагать.

Пожалуй, институт «праймериз» и есть кардинальное отличие отечественной «демократии» от американской демократии, где партия в ходе предвыборов готовит меню из набора своих кандидатов, поступающих затем на стол избирателей как клиентуры. И тут, конечно же, вспоминается подлейшая и пошлейшая ситуация с «партией» «Наш дом – Россия», где первым номером шел Черномырдин, а вторым, на котором строилась вся рекламная стратегия выборной кампании, Никита Михалков. Когда Михалков исполнил свою роль, он просто «сошел с дистанции», оставив с носом всех тех избирателей-лохов, что клюнули на его киногеничность и популярность.

М. Дюверже пишет: «Когда таких предвыборов не существует, кандидаты выдвигаются руководителями партии с помощью техники родственной кооптации.», но это не совсем точно. Во-первых, не только родственной кооптации, но и клановой, тейповой (родовой), земляческой. При этом, разумеется, этот фаворитизм может не иметь традиций, как, например, в США (на нашей памяти только два таких громких случая: семейство Кеннеди и Буши), либо быть единственной политической традицией (Казахстан, Азербайджан). Еще в советское время самой мощной был земляческий фаворитизм (Брежнев потянул за собой цепочку из Молдавии и Днепропетровска, Куусинен – Андропова, Ельцин – уральских, Путин – питерских). При этом земляческие эскадроны захватывают и выборные и особенно невыборные правительственные и политические посты. Разумеется, это находит свое отражение и в фольклоре, в частности, в анекдотах:

- алло, это Серега из Питера

-ну, что ж вы так сразу с угроз-то?

Родственно-земляческий фаворитизм особенно распространен на Кавказе: вслед за Хасбулатовым, Зурабовым, Нургалиевым и им подобными тянется отчетливый след их фаворитов и продвиженцев. По-видимому, это – наследие династических традиций восточно-византийских империй, монархий и княжеств, но не в виде останцов и атавизмов, а в развитых, мощных формах. Именно эти феодальные и дофеодальные отношения и традиции являются одним из важнейших препятствий для проникновения демократии на постсоветско-российско-арабский восток.

Мы не очень удачно копируем на своей грешной американский опыт: там номинация и выборы из номинантов – две последовательные процедуры, никак не связанные между собой, у нас номинирование, проводимое президентом по разным поводам (губернаторы, министры, члены т.н. «общественной палаты») ограничивает выбор до единственного кандидата, не выбрать которого просто невозможно без жертв и самопожертвования. По сути, это даже не выборы, а ратификация.

Своеобразно прижилась у нас в политике и американская спортивная система play off, когда очередного соперника просто отстреливают (Старовойтова) или обливают несмываемой грязью компромата (Михаил Касьянов, более известный как «Миша-Два Процента»).

Наше сарафанное законодательство позволяет все: и партийное выдвижение, и рекомендации сверху, и сбор подписей. Списками в поддержку кандидатов вовсю торгуют, их фабрикуют (из тридцати строчек путем сложной технологии производится до 10 000 строчек в сутки с помощью двадцати переписчиков), их составляют из общественных петиций и протестов и т.д. Эта законодательная пестрота и всеядность позволяет существовать таким блуждающим по партиям и независимому статусу политикам, как В. Рыжков.

Как происходит выдвижение кандидатов? «Во времена Третьей республики так и говорили: такой-то кандидат «получил инвеституру» такой-то партии. Терминология примечательная: она выдает, что инициатива скорее исходит от кандидата, нежели от партии - он добивался выдвижения от партии, а она, в свою очередь, согласилась ему покровительствовать» (М. Дюверже). Эта плебейская практика, столь часто и повсеместно встречающаяся и у нас, резко контрастирует с российской аристократической традицией выборов. Вот примерное описание того, как происходили выборы предводителя дворянского собрания: сначала моральными лидерами и старейшинами общества выдвигается ряд кандидатур, после чего каждый из предлагаемых дает более или менее убедительный самоотвод, а собрание в ходе дебатов принимает или не принимает доводы, резоны и аргументы самоотвода. Считается зазорным, позорным и недопустимым соглашаться со своим выдвижением, более того, каждый из выдвинутых прежде всего доказывает недостойность своей кандидатуры. Не сумевшие доказать свою некомпетентность заносятся в списки для тайного голосования. После голосования все выдвинутые кандидаты, как победитель, так и проигравший, шумно приветствуются собранием. Тут же победитель произносит торжественную речь на верность собранию, принимается приветственная депеша государю – и никто не теряет своего достоинства, даже в подобострастии к царю.

Современные политтехнологи направлены, в основном, не на представление кандидатов избирателям, а на представление избирателей как актеров или марионеток: им вменяются ролевые речи, имидж, манеры, биография, которые снимаются с кандидата с той же легкостью и непринужденностью, как и надеваются. Реально избиратели всегда имеют дело не с людьми, а с куклами, сделанными с той или иной степенью мастерства.

Редкий случай – «обточка» и «выпиливание» кандидата под размер и вкусы избирателей. Но в любом случае любой имиджмейкер, пиар-консультант и политтехнолог исходит из предположения и убеждения, что его клиент – пустышка. И это так и есть на самом деле.

Говоря о партийной поддержке кандидатов, М. Дюверже говорит о партийной поддержке. У нас это имеет скорее символическое значение. Гораздо важнее, кто оплачивает избирательную кампанию и что этот инвестор ожидает получить в случае победы. Как правило, политических интересов на этом уровне поддержек не существует: вложения надо а) «отбить», б) на них «наварить», желательно в стоекратном размере, по минимуму – в десятикратном.

Вопрос о том, в чем смысл членства в партии, в России – далеко не праздный, постольку поскольку эти смыслы почти отсутствуют. Вот как на данный вопрос отвечает М. Дюверже: «Система голосования за выдвижение может стать главной основой партийной общности: принадлежность к партии имеет целью участие в определении кандидатов на выборы. Фактически единственный элемент настоящего членства, который обнаруживается в американских партиях, состоит в участии в закрытых праймериз, которые можно сравнить с бельгийскими голосованиями» и этот ответ ставит абсолютное большинство членов наших партий в тупик горестного недоумения. В еще горшем недоумении оказываются симпатизанты, которых у нас, как говорится, «не спрашивали».

«Современную избирательную кампанию можно было бы сравнить с концертом для инструмента с оркестром: кандидат представляет собой инструмент, звук которого все больше теряется в громе оркестра» – ну, уж если идти по аналогии с музыкой, то современные кандидаты просто поют под фанеру, записанную имиджмейкерами, аналитиками и спичрайтерами. «Первые партии были чисто избирательными организациями, чья основная функция состояла в обеспечении успеха их кандидатов: выборы были целью, партии – средством… за какой-то гранью первоначальная ситуация оказывается перевернутой: вместо того чтобы использовать партии для обеспечения успеха на выборах, используют выборы, чтобы обеспечить рост партий; партия стала целью, а выборы - средством» – и мы вновь и вновь с горечью и желчью убеждаемся, что живем, оказывается, в 19-ом веке, в прошлом тысячелетии.

Железный занавес, отделявший СССР от мира, все-таки сильно искажал представления европейцев о нас. Читаешь М. Дюверже и диву даешься: «В СССР было бы интересно исследовать тот же самый механизм собраний по подготовке к выборам, находящийся в руках профсоюзов, молодежных объединений, подразделении партии и всех организаций, обладающих правом выставлять кандидатов» – какой, однако, наив! Формально, процедура действительно была такова, могу подтвердить, как «агитатор» с двадцатилетним стажем, однако вопрос решался не на этих собраниях, не мог не решаться в партийных органах: ведть необходимо было обеспечивать «блок коммунистов и беспартийных», то есть выделять особую квоту для беспартийных, кроме того, квотировались несуществующие на деле классы: «крестьяне, рабочие и служащие». Существовали жесткие гендерные квоты, квоты на военнослужащих, лиц с высшим образованием, еврейским происхождением, этнической принадлежностью (еврейство в СССР граничило между национальностью и преступностью) – пускать на самотек или откуп безответственным профсоюзам и ВЛКСМ эту сложнейшую и тонкую работу никак нельзя было,

В выборных технологиях широко используется правило Ципфа (это правило употребляется также в урбанистике и лингвистике): число голосов, полученных кандидатом энного ранга (места), равно числу голосов, полученных победителем, деленному на ранг (место энного кандидата. Второй кандидат набирает вдвое место голосов, чем первый, третий – втрое и так далее. При сильно разогретой политической ситуации вводится повышающий коэффициент (например, второй набирает не вдвое меньше голосов, а на 10% меньше), при вяло текущей, как, например, на президентских выборах 2004 года, где Путину пришлось бороться с шофером Жириновского, – понижающий (второе место отстает от первого в 20 раз). Все эти расчеты ведутся как предварительные и по ним ведется выстраивание предвыборной стратегии.

Игра и даже торговля местами в партийных списках – одно из любимейших занятий наших партийных лидеров. В некоторых случаях это превращается в весьма доходный бизнес. Нет никаких ограничений для коммерсализации деятельности Едроссии, тем более, что цены на место в Госдуме уже сложились и, как говорил незабвенный О. Бендер, «тут торг неуместен».

«Народ безмолвствует» (№8)

Одной из ключевых современных политических проблем России является ее суверенитет. Проблема заключается в том, что у нас сложилось свое, неадекватное международным стандартам представление о суверенитете, понимаемом нами как независимость от внешнего вмешательства. Европейцы и другие цивилизованные общества видят в суверенитете прежде всего полную зависимость депутатов от избирателей и только от них. Поэтому, когда заходит диалог на эту тему – всегда ли мы помним, что наши собеседники говорят совсем о другом?

Если между общественным мнением и распределением мест в парламенте, по деликатному выражению М. Дюверже, имеются расхождения, то у нас между ними – пропасть:

- самое незначительное искажение заключается в том, что имеется пороговый ценз, постоянно поднимаемый; предложения о поднятии планки до 10% равносильны призыву к однопартийности; голоса партий, не прошедших этого ценза, распределяются между прошедшими, что делает победу внушительней, чем она есть на самом деле;

- многие партии либо сами не участвуют в выборах и не считают себя парламентскими, либо не допускаются на выборы по тем или иным формальным и неформальным причинам, либо, наконец, снимаются за нарушения в ходе избирательной кампании (строго говоря, снимать можно каждый раз всех, при этом партию власти – даже без поисков причин и доказательств, просто за использование административного ресурса):

- абсолютное большинство граждан либо вовсе не участвует в выборах (в Южной Каролине регулярно президентские выборы игнорирует более 90% избирателей, это, конечно, рекорд, но и средние показатели по России и США унизительны для властей), либо преднамеренно портит бюллетени, либо голосует «против всех», кроме того, огромная армия граждан лишена избирательных прав (осужденные, подследственные, бомжи, бездомные, бичи, нищие, бродяги и т.п.), существует также определенная часть рассеянного и недоступного населения (номады, туристы, в бегах, находящиеся длительное время за границей и т.п.);

- значительная часть избирателей участвуют в выборах под дулом автоматов (Чечня), в условиях оккупации (западные окраины СССР) или по приказу (увы, не только армия и силовики всех мастей, но и всюду, где имеется не менеджмент, а руководство – аграрный сектор, школы, больницы, заводы и т.д.);

- результаты выборов подтасовываются и фальсифицируются, порой до неузнаваемости;

- выборы – лишь одна из форм выражения общественного мнения и волеизъявления, отражающая (за счет пропагандистского пресса) весьма искаженную и даже неправдоподобную картину.

Все сказанное выше означает: мы никогда не знали, не знаем и не будем знать общественное мнение. Да оно и не интересует никого.

«На самом деле необработанного общественного мнения не существует; по крайней мере оно не является объектом знания» – эту незатейливую фразу М. Дюверже я бы написал самыми крупными буквами на всех заборах, выложил кирпичами вдоль всех трас, заставлял учить наизусть еще в детском саду и повторять на всех экзаменах, вплоть до аспирантуры. Общественное мнение не изучается – оно формируется и фабрикуется.

Приход и распространение Интернета порождает совершенно новую общественную действительность, в которой региональные, стратовые или профессиональные ориентации и интересы оказываются размытыми, когда мотивация политического выбора избирателя ускользает от контроля и изучения. Те партии, что первыми научатся работать в паутине, смогут не только достичь временного преимущества, но и монополизировать этот сегмент избирательного рынка, поскольку границы «мы» в Интернете имеют совсем иную природу.

В России, как, впрочем, и во Франции, и в США, провинция весьма ревниво относится к вмешательствам на ее кухню залетных из Центра. Один из лидеров иркутских СМИ, помнится, довольно долго слушал мои лестные предложения поучаствовать в думских избирательных шашнях, после чего сказал: «Послушай, вы там в Москве даже представить себе не можете, как глубоко нам насрать на вас». В нашей стране интересы любого региона не существуют и никогда не станут национальными интересами, если этот регион не является Боровицким холмом, Москвой или бывшей вотчиной действующего национального лидера.

Общественное мнение важно не столько своей направленностью (например, осуждением или одобрением действий властей), сколько полнотой мнений. Любой зажатый рот есть прежде всего фиаско властей и СМИ, любое новое независимое мнение – победа демократии и человеческого духа. Мнение сказочного дурака нередко оказывается пророчеством и истиной гораздо более ценной, чем бесконечные монологи Хрущевых, Горбачевых, Путиных, Бушей и им подобных.

С ярмарки (№9)

М. Дюверже порой циничен как простой генсек: «Степень разделения властей гораздо больше зависит от партийной системы, чем от положений, записанных в конституциях». Нас, во всяком случае, за почти девяносто лет советской власти, давно и прочно приучили к мысли, что конституция – это такой школьный предмет, а в реальной жизни ее, чем лучше знают, тем больше нарушают: гарант Конституции выступает и главным ее нарушителем, при этом, конечно, речь не идет только о Путине или Ельцине: все генсеки, предварявшие президентов, постоянно нарушали Конституцию. По-моему, у нас даже нет уголовной статьи за ее нарушение. К этому следует добавить, что, начиная с 1918 года мы пережили как минимум шесть Конституций, одна другой прекрасней и моложе: средний возраст конституций в нашей стране всего 15 лет. Конституция – священная корова, которую имеет каждый, чувствующий себя бычком.

Из этого следует, что Конституция никак не может обеспечивать не только разделение властей, но и порядок в стране. Имеется множество гораздо существенных факторов, в том числе и партийное устройство страны.

В США нормальной является ситуация противостояния президенту парламентского большинства, принадлежащего другой партии и, естественно, считается опасным, когда президент и парламентское большинство принадлежат одной партии. У нас единственное в истории противостояние парламента и президента вылилось в штурм президентом собственного парламента – явление неслыханное, нечто вроде политического людоедства. Нам очень важно, чтобы Дума и правительство были для президента карманными, президент и Дума – карманными для партии, а партия – карманной для правительства и его структур. Скоро мы все станем карманными друг для друга.

Беспартийность российского президента, казавшаяся на первых порах гарантией его беспристрастности, довольно быстро обернулась его бесконтрольностью, безотчетностью, безнаказанностью и вседозволенностью. Проект «Единой России», предусматривающий партийность президента в будущем (надо ли говорить, какой партии должен принадлежать президент или сами догадаетесь?), грозит еще большими бедами, прежде всего его предсказуемостью и подотчетностью, но – партии. Понимаете, присягать он будет народу, а служить – партии. Куда ни кинь…

Может, нам вообще отказаться от такой фигуры как президент? Ведь живут же многие цивилизованные народы без президентов, например, Англия.

Огромное значение имеет внутрипартийная дисциплина, аскеза послушания. Почти во всех российских партиях различимы призывы крепить внутрипартийную дисциплину, но на деле это никак е получается, В порывах платонической ненависти друг к другу, фракционные лидеры внутри партий раскалывают партии, дробят, партийные ульи находятся в перманентном процессе роения, особенно сразу после выборов. Достаточно вспомнить изобилие коммунистических партий после запрета КПСС: тогда появлялись такие вычурные партии как «КПРФ на платформе КПСС» и широкий веер красно-коричневых партий.

Анархизм, царящий в современных российских партиях и называемый ими внутрипартийной демократией, вселяет уверенные надежды на недолговечность этих партий и их скорое исчезновение.

В отличие от классической модели, когда партии после выборов начинают делить между собой портфели, Россия сначала собрала все портфели, мешки и ранцы в одну партию, а потом победила на выборах. Этот отчаянный политический эксперимент еще долго будет изучаться западными политологами и стазиологами, прежде, чем станет предметом исследований у нас.

Современная российская ситуация доведена до некоторого абсурда: сначала партия в своих кулуарах принимает некоторое решение, согласованное с администрацией президента, затем одни члены партии, представляющие собой правительство, предлагают другим членам партии, презентирующим собой парламентское большинство нечто, уже одобренное и решенное на партийном уровне. Затем следуют протестующие вопли парламентских меньшинств и внепарламентской оппозиции, которые декорируют собой демократичность процедуры принятия уже принятого решения. И этот абсурд – не только на федеральном уровне: в одном строю с 309 членами Госдумы стоят 69 губернаторов от Едроссии, а что делается в региональных думах и на уровне городов – лучше не знать.

Особенностью отечественной многопартийной системы является то, что не членам партии власти вход в правительство заказан, а сами эти партии и их лидеры вовсе не рвутся к министерским портфелям: ведь надо отвечать не только за свои слова, но и за дела, гораздо проще и безопасней лаять на идущий караван, особенно, если уверен, что этот караван идет не в ту сторону.

Является ли личная власть априорным злом? Для европейцев это – теоретический вопрос, для нас – более чем жизненный. Страна, пройдя тысячелетнюю историю, практически не имела опыта неличной власти: единственной более или менее внятной и вразумительной попыткой было Учредительное собрание, разогнанное большевиками в январе 1918 года, что стало отправной точкой красного террора, растянувшегося на десятилетия.

При всей усталости от причуд личной власти должен сказать, что альтернатива ей в нашей стране – еще большее зло. Понимание этого с необходимостью приводит к выводу: Россия может спасти себя, только если развалится на несколько безобидных и безопасных кусков, у которых, в сильно отдаленном будущем, может появиться стимул и основание для объединения. Это – не призыв к развалу страны, а некоторая констатация, которая может показаться циничной, но которая лежит в той же исторической плоскости, в которой произошел развал СССР. Процесс развала идет вне зависимости от того, согласны мы с этим или нет. И в этом нет ничего апокалипсического: после Первой мировой развалилась Австро-Венгрия, на наших глазах развалились колониальные системы Англии, Франции и других европейских стран, совсем недавно развалилась миникопия СССР, СФРЮ.

Смысл и значение оппозиции, на мой взгляд, определяется не вопросами, в рамках какой партийной системы или в какого типа партии она существует, а в:

- способности оппозиции быть реальной альтернативой (например, иметь теневое правительство)

- наличия позитивных проектов, равномощных или превосходящих господствующие

- наличия критического потенциала в дискуссии с правящей группировкой.

Понятно, что первый из перечисленных типов оппозиции – наиболее мощный. Подобной оппозиции в нашей стране никогда не существовало, даже в Октябрьскую революцию: если бы у большевиков действительно были реальные альтернативы, им не пришлось бы устраивать кровавый многолетний террор в стране.

Последняя «критическая», то есть слабейшая оппозиция в нашей стране связана с движением диссидентов и прежде всего с фигурой Сахарова. Противостояние парламента и президента в 1993 году было не оппозиционным – шла борьба за форму правления в стране, а не содержание. Нынешние оппозиционеры выдвигают лишь частные дискуссионные вопросы, не покушаясь на господствующую доктрину в целом, а также изощряются в раздаче безответственных обещаний и посулов.

Типология М. Дюверже («Можно выделить три различные ее типа: борьба без принципов, борьба по второстепенным принципам и борьба вокруг принципов фундаментальных») имеет менее принципиальный характер.

Важнейшей формой оппозиции в нашей стране является внепартийная и даже внеполитическая оппозиция, оппозиция, осуществляемая культурными деятелями. Когда Солженицын отказался от кремлевской награды, он одним этим жестом выставил и выразил оппозицию гораздо более мощную, чем коммунисты, яблочники и СПС вместе взятые.

Вот и заканчивается чтение книги М. Дюверже, очень напоминающей сказки народов мира – уж очень разителен контраст между нашей и «их» партийно-политической действительностью.

Тем фантастичней выводы М. Дюверже, будто бы сделанные из анализа не мирового, а отечественного опыта:

1. «Организация политических партий, бесспорно, не соответствует демократической ортодоксии. Их внутренняя структура по самой своей сущности автократична и олигархична; несмотря на внешнюю видимость, их руководители на самом деле не выдвигаются членами партии, а кооптируются или назначаются центром; они имеют тенденцию образовывать изолированный от активистов руководящий класс, некую касту, более или менее замкнутую в себе самой».

2. «Общий ход развития партий выявляет их расхождение с принципами и нормами демократии».

3. «Мы живем с совершенно нереалистичным представлением о демократии, выработанным юристами вслед за философами XVIII века. «Правление народа посредством народа», «управление нацией через ее представителей» - громкие слова, призванные возбуждать энтузиазм и оттачивать ораторские способности… Подлинная демократия есть нечто иное - это вещь более скромная, но и более реальная. Ее определяет прежде всего свобода «для народа и для каждой части народа»».

4. «Демократии угрожает не режим партий, а современная ориентация их внутренних структур; опасность кроется не в самом существовании партий, а в том военном, религиозном и тоталитарном типе организации, который они порой обретают».

Я преклоняюсь перед великим текстом, который мне посчастливилось прочитать и публично прокомментировать.