Исповедь. Письмо четвертое: мнимое наследство

Я как-то особенно остро и ясно увидел в этом новом году, что он – один из последних, если не последний в моей жизни. В целом я отношусь к этому вполне спокойно: жаль, конечно, но – лишь бы не оказаться беспомощным растением, судорожно, по-птичьи цепляющимся скрюченными когтистыми пальцами за выскальзывающую навсегда жизнь. Я боюсь этой беспомощности, неподвижности, беспамятства – но вижу, как быстро уходят от меня силы, страсти и способности.

Но не это вызывает особое беспокойство и не это – тема нынешнего письма.

Мне нечего оставлять.

Груда текстов, кстати, совсем неотредактированных, это – не наследие. Наследство должно заключаться в чем-то другом, расположенном в другом пространстве.

И я понимаю, что просто так, найти слова и их завещать – не выйдет, что наследие формируется и собирается всю жизнь, тщательно и кропотливо, стежок к стежку. А я свою жизнь прожил, так и не приступив к канве. Теперь уж поздно…

Идеи и слова, достойные собственной жизни, достойные Бога и людей, наверно, приходят только к избранным. Ни перед кем я не ответственен за то, что и как пишу, только перед самим собой и Приславшим меня, именно этим двум я не могу слукавить и сказать: я сделал все, что мог и как мог.

Тут лучше и правильней говорить не о призвании, не об абстрактном и ничего не значащем отклике на призыв Бога, а о поручении, данном тебе. Выполнил ли ты это поручение и в чем оно, собственно, состояло? Пресловутая цель жизни – возможно, в этом? И тогда, значит, цель жизни – вовсе не твоя цель, а кого-то другого, ты же лишь исполнитель этой цель, раб пославшего тебя и поручившего тебе. И это неприемлемое мною самоназвание «раб Божий», оказывается, и есть признание того, что ты неукоснительно выполняешь Его поручение и тем делаешь свою жизнь осмысленной не своей, а Его целью.

И эта бесполезность собственной жизни и творчества удручает. И слишком поздно догонять пропущенное и исправлять сделанное небрежно и впопыхах.

Стою, как школьник, беспечно пришедший, прибежавший, приплясывающий и вдруг вспомнивший на пороге класса, что урок не выполнен, забыт в пылу дел и шалостей и теперь не знаешь: входить или не входить, ведь непременно придется отвечать суровому учителю, а отвечать нечего, придется краснеть, врать, выслушивать, а назад дороги нет, потому что будет еще хуже, да и делать нечего на пустом дворе, ведь все уже в классе, и ты стоишь, в ожидании собственного решения, как вдруг сзади кто-то решительно вталкивает тебя в класс – учитель.

Или смерть.

Наверно, все-таки смерть. Учителя давно уже прошли и кончились и уже другие первоклассники уклоняются от твоих взглядов и ждут от тебя открытий мира, а ты вместо этого берешь учебник и начинаешь долдонить нечто давным-давно всем известное, всем, кроме этих маленьких чертенят, и ты обманываешь их, делая вид, что это ты сам все узнал и открыл – тебе ведь так важен твой авторитет среди этих обманываемых, так легко обманываемых и доверчивых.

И ты долдонил, долдонил и потому совсем не оставил себе времени для открытий – а теперь уже поздно пускаться в экспедиции, да и сил нет, да и не знаешь, как это делается. Поздно…

Всю жизнь стремился к комфорту и благополучию и даже порой достигал их, как, например, теперь, и хватался за любой заработок от разгрузки вагонов до рекламной статьи, лишь бы обеспечить довольствие, довольство, самодовольство. И всегда казалось – надо много и часто зарабатывать, чтобы потом можно было заняться настоящим и подлинным делом. Ну, вот, это потом и настало, – и что?

Голос совести и страданий заглушается мурлыкающим урчанием сытого желудка. Нельзя быть сытым и довольным, если хочешь чего-либо большего, если тебя, дурака, послали не за этим, а с поручением. Единственным, уникальным поручением. На каждого из нас возлагаются уникальные надежды, нас присылают сюда с уверенностью, что это поручение можем выполнить только мы и, выполнив его, мы преобразуем мир – может быть, в масштабах Творца.

И ведь при том, счастливо и беспечно жить я долго не умею, да и не дано. И вечно находится нечто, толкающее под ребро – и я сам себе и окружающим порчу жизнь, потому что неиспорченная жизнь – это скучно, неинтересно, зевотно, неавантюрно. А затем опять начинаешь возводить кропотливое здание благополучия…

Конечно, к наследству можно отнести и болезни – слава Богу, тут мне оставлять нечего, кроме склонности к аллергии. Не переломы же.

А может, я зря суечусь? Все в порядке. Пришла старость. За ней придет смерть. За той – забвение. В пределах одного-двух поколений. И так у всех нормальных людей. И главное – не обременять окружающих хлопотами и воспоминаниями.

Моим родным и близким

Опять мороз и снег что саван,

И ветер слезы рвет из глаз:

И скоро день – прощальный, мамин.

Я буду первым среди вас.

Всю жизнь немного непохожий,

Будя тревоги каждый час,

Скорее странник, чем прохожий –

Я буду первым среди вас

И в миг холодного прощанья,

Неся нерукотворный Спас,

Сотрите все воспоминанья –

Я буду первым среди вас

Сотрите доброе и злое,

Свершенные хотя бы раз,

Оставьте прошлое в покое –

Я буду первым среди вас

И пусть останутся лишь эти:

Стихи и строки про запас,

Пусть их прочтут иные дети –

Я буду первым среди вас

До встреч! До встреч! – пускай нескорых,

Мы все поступим в Божий класс,

Любя друг друга – незнакомых…

Я буду первым среди вас

На этом можно успокоиться и хотя бы эту ночь не думать о пустоте рук, жизни и завещания. Я наливаю и пью за себя, не чокаясь.