Рижские каникулы

Обычный деловой визит в Ригу на сей раз превратился в каникулы: подобралась веселая компания, да и сама майская Рига – не повод для серьезного настроения: по городу бродят дурманы сирени, каштанов, поисков и находок любви.

А тут еще чемпионат мира по хоккею.

Латвийские бобры

Почему бобра избрали символом рижского чемпионата мира по хоккею, понять трудно, но эта симпатичная зверушка разбудила фантазию местных дизайнеров: в парках появились бобровые хатки, на лужайке речные грызуны обнажили клюшки против косых, на майках и рюкзачках замелькали эти толстопопые зубоскалы.

Пивные павильоны с огромными телевизорами заполонили площади Старой Риги. Больше всех горланят здесь желто-синие фанаты из Швеции – как знают, кто станет чемпионом. Обычные пивняки не уступают временным – в Риге настоящий пивной потоп, с черными начесноченными сухариками, свиными рульками, колбасками, сырами и прочим пивным закусоном.

Старая Рига обрастает новыми традициями, если понимать под традициями добрые нравы и обычаи, становящиеся привычными. На пешеходных мостах канала, окаймляющего Старый Город, влюбленные вешают замочки, ключи от которых выбрасываются в канал. Конечно, вечной любви, особенно в наше ненадежное время, уже не существует, но так приятно видеть эти бесчисленные символы вечной любви. А, может, вечна сама любовь, а не любовные узы?

Еще одна, общеевропейская традиция – ночь музеев. В отличие от Москвы, где был открыт только Исторический музей, в который, естественно, не попадешь, в Риге с семи вечера до двух ночи были открыты практически все музеи. Город был наводнен народом, в том числе детьми и молодежью. Всякий находил в этом празднике свое и мог участвовать в различных конкурсах и мероприятиях, мне же больше всего понравилось шататься меж картин с бокалом вина наперевес. По-моему, только так и нужно смотреть живопись.

Латвийская Швейцария

Вдали от столичной суеты (москвичам эта рижская суета кажется царством Спящей царевны в замедленной съемке) Сигулда – легкий щебет природы. Маленькие ресторанчики и кафе, тихая вежливая молодежь, почти не говорящая по-русски, упорные, несмотря на непогоду, юные велосипедисты-шоссейники.

Быстрая Гауя прорыла себе сквозь камни и скалы узкий каньон, с пещерами и гротами, настоящая Швейцария, только очень маленькая.

В отличие от Америки, европейские пейзажи одновременно и живописны и полны культуры, истории: архитектура органично врастает в ландшафт, превращаясь в природу.

Замок Турайда – один из таких элементов пейзажа. И сам замок, и особенно парк, в котором он расположен.

Как и во всех бывших республиках СССР, местная история интенсивно национализируется. Согласно латышизированной версии, ливы – великий героический народ, мужественно боровшийся и с германцами и со славянами. Как только Турайда переходила в чужие руки, история обрывается ровно на период перехода, занимавший аж несколько столетий.

Русские в Латвии: покаяние и раскаяние (по мотивам семинара «Русский мир и Латвия»)

Лейтмотив основных русских разговоров в Риге, вылившихся и на семинаре, куда я был приглашен: чего им еще надо? И Ельцин и Путин признали пакт Молотова-Риббентропа и принесли Латвии свои извинения за него (после таких извинений, если они не формальный и оскорбительный кивок приличиям, полагается быть предельно корректным и чутким, а не хамить, как позволяет себе наш полковник КГБ, не правда ли?).

А далее идет откровенный торг: сколько нефти за бесценок получала Латвийская ССР, какой прекрасный порт Вентспилс был построен, как бережно отнесся Советский Союз к латвийской культуре и т.д. и т.п. Торг, прямо сказать, более чем постыдный. Оккупация не окупается и не откупается. Иное дело – Латвия, как и другие прибалтийские страны, практически не оказали никакого сопротивления оккупантам, в отличие от Польши и Финляндии – и это свербит у латышей, и им хочется видеть виновными только русских…

Величие народа – не в поголовье населения, а в великодушии и способности, подобно, например, немцам или американцам после Вьетнамской войны, признавать свои исторические вины.

Русские же в Латвии все никак не могут признать себя за этническое меньшинство, которому, в частности, положено знать язык страны своего проживания.

И глухи латвийские русские: «мы раскаялись», «нам не в чем каяться – это дело рук Сталина».

А никто не требует и не жаждет раскаяния: те военные преступления и преступники уже ушли в прошлое, в историю.

От нас ждут покаяния, вовсе не публичного, не на Сенной – личного, но искреннего и подлинного, после которого можно смело смотреть в глаза своим братьям и добиваться их любви и доверия – не покаянной слезой, но делами и отношениями. Встать рядом и работать вместе. И вместе любить эту страну, свою родину и не быть в ней пятой колонной: швейцарские немцы в годы войны оставались швейцарцами, и американские итальянцы оставались американцами – и это вовсе не предательство своего этноса, а признание себя гражданами не по крови, а по закону.

Как писал Ф.М. Достоевский: «Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только… стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите… Наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей».

А пока – в самом центре Риги стоят два взаимоисключающих и нелепых сооружения: памятник латышским стрелкам (личной гвардии Ленина) и музей оккупации:

Граница цивилизаций

Прошло всего 15 лет, а латвийская цивилизация быстро отплывает от российского берега. Это особенно заметно на латвийско-российской границе, в северо-восточном углу Латвии, где латышские топонимы идут вперемешку с русскими.

Zabolova – пункт пересечения границы только для легковых автомобилей, не имеющий таможенного терминала. Весь переход у нас занял час сорок пять минут, из них латвийская сторона – 10 минут. Приятная латышская пограничница, современное двухэтажное здание, полное спокойствие, автоматический шлагбаум. Затем, через сотню метров, следует вспаханная полоса, обнесенная с обеих сторон колючей проволокой, сразу за этим – замусоренная и загаженная земля, ручной шлагбаум, куча пограничников и таможенников, праздно шатающихся руки-в-брюки, «а на вышке все тот же ненавистный чекист», суета и беспорядок.

Нас попросили подбросить до Рижского шоссе сотрудницу погранпункта. Бывшая работница КГБ в Эстонии, очень скучает по Таллинну, где остались дети. «Вспаханная полоса – анахронизм. Мы пользуемся электронными приборами слежения и, главное, сведениями, подаваемыми местными жителями».

Для нас граница все еще таит угрозу: диверсантов, шпионов, диверсий, провокаций, нападения. Для латышей граница с Россией – скорее жест презрения.

Аисты, однако, не замечают этих расхождений и расселяются по обе стороны границы в великом и радостном для нас множестве:

Печерский монастырь

Это сокровенное чудо очаровывает сразу, наповал, и навсегда. И даже ожерелье ленивых нищих не может испортить впечатление от потаенного и прекрасного Печерского города-монастыря. Нам опять повезло – вечер, малолюдье, преддверие грозы. Святой источник придает свежесть и бодрость, а что все храмы закрыты – ну, что ж, это ничего, мы понимаем… зато какое благоухание сада…

Печеры

В клобуке старец преклоненный

Мне стих читает Откровений:

«Мы жизнь вдыхаем – Божий мир,

А выдыхаем смрад и горечь,

Когда из нас нейдет молитва,

Когда мы жизнь не отдаем

Любви и радости всеобщей,

Когда мы слез любви не льем».

И гром небесный благовестом

Из туч, прорвавшихся от моря,

И дождь как слезы умиленья

Как благодать родной земли –

Святой воды полны ладони.

Сады Печеры расцвели

Как потаенный признак Бога,

И сердце небеса читает.

Праздник Кирилла и Мефодия во Пскове

Канун этого праздника застал нас в Печерском монастыре, а хмурым утром 23 мая мы попали на день славянской письменности в Псковском кремле.

На огромную площадь перед кафедральным сбором стекались колонны выпускников всех школ, лицеев и гимназий города. Одеты все по-разному – от старомодных школьных форм с белыми фартуками до супер-миниюбок и шпилек. На девчонок жалко смотреть, но возбуждение праздника, наверно, все-таки грело голые коленки.

Из Кремля, после речей митрополита Псковского (он приехал на вальяжном черном ЗИСе-110), губернатора, мэра и других официальных лиц, школьники продефилировали по городу, по дороге возложили цветы к памятнику Александру Сергеевичу и Арине Родионовне. Странно, но это шествие сопровождалось гимном Люфтваффе «Все выше, и выше, и выше!...»

Вообще, идея совмещения церемонии «последнего звонка» и праздника славянской письменности, превосходна. И, судя по фотографии, трогательна – связью поколений в культуре и родном языке. Только б поменьше сюда, поменьше политики, особенно националистической, a la Girinovsky.

В гостях у Достоевского

Ради Старой Руссы и было затеяно все наше путешествие, как его вершина и смысл.

Здесь прошли последние лета Федора Михайловича Достоевского.

Он умер в возрасте, который я уже немного перерос. Умер в скромной, но не отчаянной бедности, полупризнанный, но осознававший величие созданного им. Он и приезжал-то в Старую Руссу не столько ради поправки своего безнадежно потерянного здоровья, а чтобы сэкономить на провинциальной жизни, где все во много раз дешевле петербургской.

Тогда существовала манера строить двухэтажные дома с тем, чтобы верхнюю часть сдавать в сезонный наем. Хозяин дома, где жили Достоевские с мая по сентябрь, вскоре помер, и писатель купил этот дом, скромно, даже скудно обставленный.

Это очень наивно и даже глупо, но и мне, как и любому другому писателю, хотелось подышать воздухом Достоевского, никак не посягая на сравнение своих писаний с его творениями, сравнить привычки и пристрастия, обычаи и обстановки, даже хвори и болезни, и он, как и я, любил щегольски одеваться, не по карману и не по положению, и он превыше всего любил и ценил уединение и сосредоточенное на собственных замыслах одиночество, когда придумываемый мир и есть единственная реальная реальность, а все остальное – лишь биографические и ничего не значащие подробности… Вот почерк писателя – мельчайший корябистый бисер враскосяк и разными направлениями, с вкраплениями рисунков, завитушек, линий: теперь понятно, зачем ему нужна была стенографистка – кроме него, эти бисерные каракули никто не в состоянии прочесть. Только таким почерком и можно писать и описывать все тончайшие извивы человеческих душ и характеров, все нюансы человеческой подлости и невозможности. Он жил, сосредоточенный на своих героях и сюжетах, отстраняясь от мира, не желая видеть видимые ему трудности бытия его семьи, трудности и нелепости, порождаемые им самим, его нетерпением к простому быту. Существенно только то, что пишется, остальное – как не существует.

Вот набережная тихой речки со старинными плакучими ивами – он любил гулять здесь в одиночку (и мне здесь так покойно и так хочется и уже мнится гулять – одному, непременно одному, ероша слова и мысли), вот заборы, мимо которых торопились то Алеша, то Митя, вот церковь, где-то в нескольких верстах вверх по течению – монастырь, где умирал старец Зосима, а в нескольких верстах на север – Мокрое, а на том берегу – дом Грушеньки, приятельницы Анны Григорьевны, а вон там – камень, где Мальчики поклялись никогда-никогда не забывать Ильюшечку, а в этом доме застрелился Кириллов, а Петр Верховенский сторожил его смерть со взведенным пистолетом, на всякий случай, разумеется…

Город удивительно сохранился, чему способствовали секретные военные заводы, размещенные здесь и сделавшие его закрытым. Смешные и глупые секреты – а вот, надо же, сохранили этот чудный город.

Теперь здесь ежегодно проходят Достоевские Чтения, также приуроченные ко дню Кирилла и Мефодия, и литераторы со всего света делятся своими сокровенными открытиями в Достоевском. Музей писателя и старинный, с 1828 года, курорт, – вот настоящая и будущая градообразующая сила Старой Руссы.

Мы уехали в глубоком умилении и задумчивом очаровании.

Осенью. Теперь только осенью, но непременно мы вернемся сюда: спасать остатки здоровья и душ. Любезная наша проводница по музею Ольга Волошина обещала помочь снять комнату…

Ильмень

Два брата, Рус и Словен, шли на Север, чтобы встретиться с Рюриком. Младший, Рус, задержался на южном берегу Ильменя и основал Старую Руссу, старший прошел на противоположный и заложил свой город, который много раз разорялся, пока не был уничтожен дотла и основания. Невдалеке от Словена возник Новый Город, Новгород, Господин Великий Новгород.

Так гласит древняя легенда о происхождении Русского государства.

Ильмень-озеро, пожалуй, – лучший природный символ нашей страны:

Здесь древность выходит на дневную поверхность, зрима и ощутима, как зрим и ощутим русский дух в просторном воздухе и небе этого края.

Во Вторую мировую войну здесь щли долгие и ожесточенные бои. Порушено было все или очень многое, положено несметное число молодых и бессмысленных жизней и жертв.

Сейчас немцы делают все возможное, чтобы возместить причиненные нам ущербы. Уже не в статусе проигравших войну, а как культурный и цивилизованный народ, желающий загладить свои исторические вины.

Железный крест

над Ильменем

стоят березы,

под ними спят

солдаты рейха,

поименованы,

их очень много,

им снятся белые,

как смерть, снега,

им снятся русские:

дома и пленные,

долины узкие,

морозы крепкие.

им снятся женщины:

их жены, матери,

чужие робкие

в стогах тела.

над их могилами –

железный крест стоит

на генералах их –

Железный Крест.

поставлен крест на них

и на войне той – крест,

за что погибли вы?

куда ушли?

лежат побитые,

полузабытые,

в чужой чужбинушке,

в чужих снегах

У самой кромки воды мы разложили свою скромную снедь: лучок, огурчики, копченого леща, квас – и помянули всех полегших в эту землю от издревле до наших дней.

А потом был Новгород, ночные посиделки в колокольне Десятинного монастыря, превращенной в художественную мастерскую, прогулка по городу, сохранившему гордость и столичную стать: «Мы ж понимали тогда, что России надо объединяться, ну, не нам это выпало, Москве, мы и не сопротивлялись резне, чего уж там»…