Сон в зимнюю ночь

Мне одиннадцать лет, и на темно-синем небе – ни облачка, ни пушинки. Воздух затих и замер в томлении жары и чуда, чуда незапятнанной бесконечности жизни. Высоко в небо уперлись разлапистые ветви пиний, а их смуглые, загорелые стволы источают канифольный дурман, и светлая янтарная смоляная слеза застыла в умилении полудня и солнцепека. Седая олива усыпана зреющими, вечно влажными маслинами – я безмятежно счастлив и чувствую это счастье: как текущее столько времени, сколько существуют Бог и я.

Матушка ведет меня из церкви, с долгой воскресной службы – и во мне рвется, мечется и тянется на свободу высокий и чистый хорал «Аве, Мария». Меня распирает от этой мелодии и возвышенных слов Пречистой Деве. Я больше не могу удерживать в себе эти звуки, они вырываются из меня, ликующие и свободные, наконец-то свободные – и я пою, во весь голос. И я слышу – как эта песнь рождается где-то очень высоко во мне, где-то там, в высоком-высоком небе, где соприкасаются двое: Бог и я. И потому я ничего не вижу и не слышу вокруг себя, нет, неправильно, я вижу и слышу все вокруг себя как поющее вместе со мной и придающее все новые и новые силы мне и моему голосу, который уже давно не мой – это я во власти своего голоса, это он поет мной, маленьким и счастливым от собственного пения.

Я пел и не мог остановиться, забираясь все выше и выше и не чувствуя предела этому звонкому взлету.

Матушка моя, как вкопанная, уже не держит меня за руку, я вижу в ее глазах восторг, изумление, даже страх – и это придает новые силы голосу.

- мама! Как чудно петь во весь голос!

- это чудо, настоящее чудо! Нам надо вернуться в храм и сообщить об этом чуде нашему падре.

Я начинаю петь. Мои концерты проходят в церквях и оперных театрах, в дорогих залах и даже на городских площадях. Первую концертную программу составляют «Аве Мария» Керубини, Шуберта, Гуно и других европейцев, а также несколько очень сложных и необычных распевов «Богородице Дево, радуйся» русской, болгарской, сербской и греческой церквей и самая неожиданная интерпретация – армянская. Всего двенадцать номеров, каждый из которых приводит публику в экстаз и неистовство. Я начинаю понимать власть своего голоса над чувствами людей. Он укрепляет веру и, как написала одна американская газета, является еще одним доказательством подлинного существования Бога. Мне кажется, это так и есть на самом деле. И я пою – с наслаждением и восторгом. Я овладеваю все новыми мелодиями, открывая их властное очарование.

И какой бы ни была погода, пусть даже снег или буря, я всегда вижу над собой пронзительной синевы небо, хотя бы немного. Я знаю, я чувствую, я понимаю – то ангелы слушают меня. Да, они слышат меня, и я пою им, в полном самозабвении.

А еще я учусь петь простые народные песни и сложные оперные арии – их тоже слушают ангелы, потому что: слова могут быть какими угодно, но мелодия всегда Божественна и небесна. В звуках нет ничего, никакого смысла – только любовь, только преданная и неисповедимая, неисчерпаемая любовь к Богу.

Я пою – и что происходит вокруг, меня не волнует и не заботит, хотя я знаю, сколько шума и крика поднимается в каждом городе и в каждой стране, куда я приезжаю. Мне ничего этого не надо и я не хочу знать, какие деньги берет импресарио и что он с ними делает. И мишура на сцене почти неразличима с мишурой публики и, наверно, это необходимо, но не мне, потому что мне необходимо петь, только петь.

И я пою, пою, и надо мной – все то же синее небо и ангелы в нем. Я пою…

- слышь, ты, разорался. Захлопни хавальник! Всю камеру разбудил, козел.