В домике у моря

Я купил этот домик очень дешево: в нем была всего одна комната, исполнявшая все необходимые для меня вещи: три каменные ступеньки вниз от двери к деревянному дощатому полу, выкрашенному темным суриком, белые неровные стены – штукатурка уже не пачкала, и это меня сильно радовало. Всего одно оконце, совсем низенькое, но почти во всю длину стены, противоположной двери. Скорее щель, чем окно. Сквозь него я мог видеть, не вставая со своего места, заросшую виноградом и малиной изгородь, за которой, совсем недалеко, начиналось море – я слышал его прибой даже днем, а ночью или в шторм, казалось, волны бьют прямо в стену, так гулко – я отрываюсь ото сна и жду, что сейчас волна разнесет в щепы мой дом, и я умру. И от этой мысли становится очень спокойно и хорошо, потому что это – хорошая смерть, быстрая и никому не в тягость.

В комнате есть, стало быть, стол с одним стулом, очень скрипучим, сидение стула прикрыто тряпкой, когда-то служившей байковым одеялом, вместо постели у меня широкий матрац, прямо на полу, с вечно разбросанным в небрежности одеялом и смятыми, застиранными простынями.

В углу по диагонали от двери – очаг, который и греет меня, и светит мне, и позволяет готовить простую пищу – ее я ем за тем же столом, за которым и работаю. Я – поэт.

Я работаю лицом к окну и спиной к двери и отгороженному полупрозрачной ширмой углу, где есть все самое необходимое: душ, раковина с зеркалом, мутным и показывающим совсем не то, что хотелось бы видеть, особенно по утрам, а также унитаз – самая громкая деталь моего дома, купленного так дешево, что это можно считать подарком судьбы.

Если не считать двухсотсвечовой лампы, электричества в моем доме нет совершенно никакого – не люблю я его.

Она сама ко мне пришла.

Был душный июльский день – дверь была открыта настежь. Я сидел, как всегда, спиной к двери и вдруг почувствовал приятную тяжесть чьей-то тени.

Она стояла в проеме, полупрозрачная от пронизывающего ее солнечного света, с пушистым светло-охряным венчиком волос. Лицо… смеющееся, улыбающееся лицо, а больше я ничего не разобрал, потому что услышал ее голос, необычайно мягкий и нежный, голос девочки, шепчущей на ушко свою сладостную тайну, маленькую и щемящее трогательную.

- Кто Вы?

- я просто гуляла. Калитка открыта, дверь – наотмашь, у вас такие очаровательные заросли во дворе, как небритый поросенок. Можно войти?

Я молчал, боясь своим серым голосом загрязнить очарование, заполнившее комнату.

- Ну, тогда я пойду – не буду вам мешать.

- Нет! – я крикнул так громко, что с головой выдал свое отчаяние: она сейчас уйдет и больше никогда-никогда не появится в этом проеме: кажется, это ее скорее рассмешило, чем напугало, – не улетайте, милая фея.

Волна неслыханного счастья охватила меня. Отчетливо и ясно, пьяно ясно стало: вот оно, нежданное и так долгое жившее в надеждах, именно этого я и ждал всю жизнь до сих пор, и, стало быть, ничего важного в жизни еще не было, а теперь вот вдруг настало – и уже ничего другого никогда не будет, только это.

- Так я войду?

И она вошла.

Я вскочил со своего безжалостного, тряпка съехала на пол. Сажать было некуда.

- Да я постою. Как у вас мило. Меня зовут Вика.

- Вика-Повилика. А я, – тут я запнулся, напрочь забыв, как меня правильно надо назвать в этой ситуации, не по фамилии же, в самом деле, – в общем, поэт.

- Я так и подумала, pan style='mso-spacerun:yes'> 

- Хотите вина… или воды?

- Вина?

- Да, я сам его делаю.

- Да, стаканчик.

Я налил – себе и ей. Соломенный совиньон был очень в тон ее волосам.

- Пойдемте отсюда.

Мы вышли за калитку, обогнули по душистой тропинке участок, здесь стояла высокая скамейка, можно сидеть и болтать ногами, а внизу и впереди, навсегда впереди было море, от неподвижности штиля очень синее. Я его таким никогда не видел. По ярко-желтому пляжу, по самому его краю, пробегала мелкой дрожью белейшая пенка прибоя.

Вино было холодным – мы сразу опьянели.

И поцеловались.

Этот первый поцелуй был так бесконечно сладостен.

Она стала приходить, все чаще и чаще, в конце концов каждый день, а потом совсем осталась у меня.

Я никогда не ждал ее, я просто сидел и писал, пусть вяло и слабо – она придет, и все сразу станет другим.

Ранним утром я уходил в поселок: принять или отправить почту, купить в лавочке сыр, маслины, рыбу или еще что-нибудь из простого и вкусного. Мой скромный счет время от времени пополнялся мелкими и незначительными суммами, что поддерживало баланс – остаток всегда колебался вокруг последнего в этой жизни расхода.

Она ничего не делала – не умела делать, даже кипяток для кофе: поставит ковшик с водой и потом задумается о чем-нибудь, пока вся вода не выкипит, или, боясь этого, недокипятит воду или все-таки вскипятит, но забудет, что ручка ковшика горячая, схватится и опрокинет воду.

Эти маленькие происшествия были сигналом – к черту кофе, писанину и прочие дела. Мы просто валились в постель, а потом наступало затишье в обнимку, полное и глубокое беспамятство, из которого я выходил сосредоточенно и во всей полноте чувств счастливым, садился за стол и писал, быстро, вдохновенно, легко. Она лежала совсем близко от меня, играла со своими волосами или солнечными зайчиками, читала последнее написанное (все предыдущее она проглотила очень быстро), иногда предлагаю какие-нибудь, всегда очень точные и правильные изменения.

И время дня и время жизни летели незаметно, как в легком сне-забытье.

Мы все чаще и чаще ничего не готовили: бутылка вина, кусок сыра, копченая рыба, горстка маслин – и все это на скамеечке с видом на море и пламенный закат, разворачивающийся в литургическую мистерию разговора с солнцем и Богом.

Как только солнце садилось, сразу становилось холодно, зябко. Я обнимал ее, и мы шли в наш домик. Я садился работать, а она… что делала она? Я никогда не задумывался об этом. Наверно, она просто была – и ей и мне этого было достаточно.

Никакого прошлого, никакого будущего – одно долгое и безмятежное настоящее, созерцание этого настоящего, простого, монотонного, сладостного до ликующего вскрика души.

Мы не заметили, как кончилось лето и прошла зима, тихая и снежная. Короткие дни сменились долгими, и по нашей скамейке пробежал первый апрельский жучок в камзоле из коричневого бархата, а к морю полетел пьяными зигзагами веселый и нарядный махаон.

Налетел май, лихой и ветреный разбойник.

И смел все.

Однажды она вышла и больше не возвращалась.

Я сидел за столом, беспомощно и бесцельно вертя словами. Я ждал. Я начал ждать ее. Я почему-то надеялся, что это несерьезно, сейчас проем открытой двери немного потемнеет – чтоб не спугнуть эту тень, я сидел спиной к двери.

Но она не пришла. И не приходила. День изо дня. И чем дольше она не приходила, тем меньше во мне оставалось меня самого. Я просто пустел. А потом разом понял – меня больше нет. И никого во мне больше нет. И ничего во мне больше нет, ни звука, ни слова, ни строчки. И от этой пустоты настала тоска. Нет, не так: и эта пустота стала заполняться тоской. Сосущая и алчная пустота – сосущая и алчная тоска. И нечем ее напоить…

- Я смотрю, вам это вовсе неинтересно.

- Ужасно неинтересно.

- Отчего же?

- Да я эту твою историю уже в который раз слышу, а ведь тебя перевели в нашу палату всего две недели тому назад. Да и откуда взяться морю в нашем Тамбове?