Легкие преграды

По Куркинскому, построенному когда-то чуть не специально для велосипедистов-шоссейников, а заодно – для вкрадчивых кортежей военного и спортивного руководства страны, моя вальяжная «Камри» катит – с пригорка на пригорок, плавно поглощая короткие километры элитной трассы. Несмотря на сплошную застроенность, окрестные и прилегающие пространства ночью кажутся необитаемыми. Впрочем, тут и днем-то, кроме глухих заборов и особняков, угрюмо вросших своей излишней недвижимостью в продорожавшую землю ближайшего Подмосковья, признаков жизни не ощущается.

Я держу привычные сто – не люблю гоняться за собственной смертью или увечьями. На одном из поворотов меня слегка заносит и – наверно, что-то случилось: машина теряет скорость, как ни дави на газ, но и педаль тормоза топится без всяких последствий, как в масло. А ведь я только на прошлой неделе проходил техосмотр. Становиться на обочину? Вылезать на мороз? Почти наверняка подставлять свой зад под чей-то внедорожник? – и я продолжаю педалировать то газ, то тормоз.

Как ни с того, ни с сего произошло это, так же оно и кончилось. «Камри» вновь разогналась, врезаясь в глухую февральскую темень.

Почему-то в салоне стало влажно и жарко – до липкости. Я открыла окно – ночь пахнула на меня тропической удушливостью. Дочурка мирно посапывает в своем кресле за моей спиной. Мимо проносится дорожный указатель: Mendoza. Мне стало страшно за свою ляльку – куда нас занесло?

Вскоре появилась и сама Мендоза – темная, одноэтажная, вяло лающая собаками. Несколько улочек разбегается от шоссе, чтобы потонуть в непролазной тьме. Вдоль дороги повисли чахлые низкорослые ивы – явный признак бесплодия и обезвоженности здешних грунтов. На дальнем краю – ярко освещенная бензоколонка Тексако с белой звездой в траурном контуре, как всегда – на высокой опоре.

«Кредитные карточки не принимаем» – объявление было приклеено изнутри пустой кассы. Все шланги на колонках завязаны узлом. На всякий случай я осторожно побарабанила по стеклу. Через минуту раздалось утробное шуршание. Появилась мексиканская фигура, на ходу приводящая одежду в приличие. Даже сквозь стекло почувствовалось удушье марихуаны в смеси с дешевой текилой.

-ближайший бензин далеко?

-18 километров, – и он махнул рукой в ту сторону, откуда я приехала.

-а туда?

-граница.

С кем? Чья? – И я решила ехать к границе: по крайней мере будет ясно, где я.

-далеко?

-12 километров.

Бензина должно хватит – еще осьмушка бака есть.

Я вырулила на дорогу и погрузилась в жаркую топку ночи. Айр-кондишн давно надо было починить, но кто ж знал, что я сюда попаду.

Метрах в пятидесяти от бензоколонки мы наехали на трубу – только мексиканцам может прийти в голову ставить на хайвэях эти чертовы трубы вместо бампа. Нас здорово тряхнуло – я лязнула челюстью, лялька проснулась и монотонно заплакала.

Пришлось вставать на обочину, менять памперсы, поить и укачивать, пока не затихла. Самое поганое на свете – мошкара и москиты в раскаленной ночи. Этой нечисти налетело тьма.

До границы оказалось 25 миль. Когда показался шлагбаум, зажегся красный индикатор: бак пуст.

-ваши документы?

Я достала драйвер лайсенз.

-это ваш ребенок? – и он полоснул сильным фонариком по зыбке. Лялька, как по команде, заревела в голос.

-мой, конечно.

-вы можете это доказать?

Я показала ее фотку в своем портмоне.

-это не документ. Пожалуйста, откройте багажник.

Я оттянула рычаг, и мой «Меркури-Терсер» хлопнул открывшейся задней дверью.

Он вернулся, светя своим жутким фонарем в меня и дочку.

- зачем вы едете в Белиз?

- я еду в Техас, в Сан-Антонио, домой.

- а в Белиз вы зачем едете?

- я даже не знаю, что это такое.

- государство. Так зачем вы едете в Белиз?

- где это?

- через двадцать метров прямо по этой дороге.

- я не еду в Белиз.

- можно вас попросить выйти из машины и пройти в офис?

- зачем?

- это необходимо.

Я переложила ляльку в корзинку и подхватила ее с собой.

В офисе офицер прошел за перегородку и вызвал дежурного, вставшего за моей спиной. Это неприятно.

- вы уверены, что это ваш ребенок? Покажите еще раз его фотографию.

Я протянула раскрытое портмоне и, глянув в корзинку, обомлела, ноги мои подкосились, и дежурный подхватил меня буквально на весу: в корзинке лежало мексиканское существо и, как ни в чем ни бывало, улыбалось мне первыми четырьмя зубами.

- где моя Катрин?

- чей это ребенок?

- воды.

Когда я немного пришла в себя, расспросы продолжились:

- вы едете из Паленко?

- где это?

- когда вы последний раз покидали машину и ребенка?

- на бензоколонке.

- где?

- миль двадцать пять отсюда. Вспомнила – в Мендозе.

- вы ничего не путаете?

- что вы имеете в виду?

- я заметил, у вас приборная доска показывает пустой бак.

- там не было бензина.

- вы помните, на какой именно заправке вы были?

- Тексако, там просто больше никаких других нет.

- как долго вы были на автозаправке?

- две-три минуты?

- что вы там делали?

- постучала в окно и дождалась кассира, он, очевидно, спал и долго не выходил.

- с чего вы решили, что он спал?

- он по дороге заправлял рубашку и приводил в порядок брюки, от него разило текилой и марихуаной.

- о чем вы говорили?

- он сказал, что ближайшая заправка в 18 километрах сзади, а впереди – граница. Я решила, что это Техас. А это… как вы сказали?

- Белиз.

- ничего не понимаю. Где я?

- в Мексике.

- ну, да.

- кто-нибудь был еще на автозаправке?

- нет.

- за вами шла какая-нибудь машина?

- нет.

- вы останавливались по дороге?

- один раз. На дороге лежала вместо бампера труба. Я чуть зубы не растеряла. Она заплакала, и я поменяла ей памперсы, дала попить.

- вы хотите сказать, что не можете отличить своего ребенка от чужого?

- чтобы она не проснулась окончательно, я все делала в темноте. К тому же на свет налетели бы москиты. Они и без света налетели.

- так вы не были в Паленко?

- это город или провинция?

- мы вынуждены вас задержать?

- а мой ребенок?

- мы постараемся помочь вам. И эта помощь будет реальной, если вы будете предельно искренни и правдивы.

- мне нечего скрывать.

- надеюсь. Дежурный, проводите задержанную в камеру.

- это арест?

- всего лишь задержание до выяснения обстоятельств. Можете рассматривать это как средство вашей безопасности.

- благодарю вас.

Всю ночь я провела в кошмаре – от неизвестности о своей Катеньке, от духоты, от чужого ребенка, оказавшегося страшной вонючкой и капризулей.

Уже утром (оно наступило внезапно, как выстрел) в камеру вошел тот самый офицер:

- вы арестованы. Каждое сказанное вами слово может быть использовано против вас.

- что случилось?

- в Мендозе в одной семье этой ночью пропал младенец. Вы обвиняетесь в воровстве этого ребенка или в соучастии кражи.

- на кой черт мне мексиканская девочка? Где моя Катрин? Верните мне мою дочку!

- следуйте за мной!

Мы вернулись в офис. Там, помимо дежурного, сидела мексиканская пара. Она плакала, он, утешая, гладил ее по тугой спине.

- вы признаете своего ребенка?

- Марбелла! – женщина схватила заверещавшую девочку и прижала к себе.

Офицер обратился к ее мужу:

- вы подтверждаете, что это ваша? Подождите несколько минут – мне надо оформить протокол и акт передачи вам ребенка.

Он полчаса заполнял какие-то бумаги. Мексиканская пара иногда бросала на меня взгляды: если бы не офицеры, они бы наверняка убили меня.

- а с ней что будет?

- ее отправят сейчас в Паленко – ею займется полиция. Вас могут вызвать для дачи показаний.

- ее повесят?

- это не в моей компетенции.

- грязная гринго.

Через час меня затолкали в приехавшую откуда-то полицейскую машину. Оказывается, сидеть на заднем сидении полицейской машины очень неудобно, некуда девать ноги, даже мне, женщине. Ляльки моей ет – мне все равно, что будет.

При развороте перед шлагбаумом машину сильно тряхануло – задним левым она наскочила, кажется, на камень.

И я заснул.

А когда проснулся, была уже Киншаса. Два черных полицейских вытащили меня из их раздолбанного драндулета и поволокли в какой-то сарай. Это у нас они – просто обнаглели, а у себя – только что с деревьев попадали. И ни слова: ни по-нашему, ни по-английски, ни по какому, только на своем, обезьяньем.

Никто со мной ни о чем, я – голодный: мне ни хрена не полагается, я пить хочу – такого принесли, только что черви не плавают. Чуть закемарил – по тебе непременно какая-нибудь тварь ползет, Чуть зазеваешься – либо укусит, сволочь, либо так вопьется – хрен оторвешь.

К вечеру, наконец, кто-то важный приехал. С переводчиком. Переводчик тот еще: что ни скажешь, он на все: «What?», будто не понимает. Все он понимает. «Как я сюда попал? как я сюда попал?» – сам, что ли? Как сюда вообще нормальные люди попасть могут? Меня в Каире взяли, в ночном дансинге. Девки ихние подпоили чем-то, а дальше не помню. Нас, пацанов, в самолете человек двадцать набилось. Куда летим? Что будет? Где предки? И – ни одного аборигена. Только мы. Двое из Германии, финн какой-то, америкос – остальные наши, с Украины и из России. Что мы им сделали?

Самолет сел: прям, как в настоящем сафари – земля аж красная, пыль тоже красная, эти, такие, забыл, как называются, вроде японских зонтиков – чистый Дискавери. Потом аборигены появились. Повели в ихнее бунгало. Ну, там хоть кондер работает. Отдышались. Заставили раздеться. То есть, конкретно: совсем. На всякий случай сказал, что мне пятнадцать – полтора года сбавил. А тут угадай, что лучше? Главное, конечно, – не говорить, как оно есть на самом деле. Я так понял – торги начались, аукцион, то есть. Меня в Конго продали. Опять самолет, только совсем маленький. Хозяин, белый, между прочим, – пилотом, мы с этим, из Киева, в салоне. Внизу – чистая Африка. Блевать хочется.

Лучше б меня к неграм, на плантацию.

Да там и плантаций-то нет. Сплошной бардак. Хозяин из своей вонючей Киншасы на выходные прилетит с кодлой, три дня гужуются, а в понедельник утром – на самолет и по коням, бизнес делать. Мы бы с Витьком так и заторчали навек у этого козла, а тут полиция понаехала: Витек, натурально, вовремя слинял куда-то, а меня застукали – и в Киншасу.

Тыры-пыры, сдали меня в наше посольство. Вот там все было по-человечески: с предками по телефону поговорил, успокоил, чтоб это, не волновались, значит. Что – нашелся. Билет – прямым ночным рейсом до Шереметьево, с двумя посадками. В аэропорт едем, дипмашина, с флажком, а тут, как назло, – какой-то негр отмороженный прямо под колеса. Наш водила по тормозам, да, кажется, не успел.

На ночном Куркинском шоссе привычно тихо и безлюдно. Моя «Камри» вальяжно берет поворот за поворотом, чуть взлетая на пригорках. Никогда не думал, что эта дорога может быть такой длинной.