Две столицы («О чем не пишут российские газеты», №25-26)

Плохо начатое, так плохо и существует.

В начале 13 века – и не без московского участия – путь «из варяг в греки» по Днепру потерял свое былое общеевропейское значение, Киев трижды подвергался разграблению монголами - в 1169, 1204 и 1240 годах, что привело к переносу великокняжеского престола во Владимир в 1170 году, торговля и склады переместились в 1220 году в Нижний Новгород, в 1237 году Русь добровольно входит в состав Золотой Орды. Спустя пять лет Александр Невский устраивает западным христианам Ледовое побоище, окончательно убеждая Европу в том, что Азия нам милей и родней. Именно в это время Батый берет в осаду и практически уничтожает Киев.

Патриарх киевский, несмотря на все приказы Константинополя и установления вселенских Соборов, бежал во Владимир, а вскоре перебрался в Москву и более уже никогда не возвращались на место своего сидения патриархи, но и титул киевского сохраняя за собой более семисот лет.

И пригрела покорная Орде Москва киевского патриарха и, благодаря этому, а также благодаря предательствам московскими князьями братьев своих ханам, благодаря унижению Киева и Великого Новгорода, стала Москва сначала столицей Русского Улуса Золотой Орды, а затем и государства российского. И была самым большим и пышным городом страны, «третьим Римом, а четвертому не бывать».

26 мая 1453 года Империя Палеологов рухнула. 1123 года простоял Константинополь, чтобы превратиться в Стамбул. Иван Ш женится на последней из династии Палеологов Софье и, подзуживаемый супругой и собственной жадностью, пускается во все тяжкие. Предав тверского князя, веком ранее Иван Калита получает от хана Узбека великокняжество. Да, не с Ордой боролись московские князья – с соседями и братьями, и, прежде всего, с Великим Новгородом, третьим городом тогдашней Европы. В 1477 году Новгород платит Ивану Ш 300 телег серебра, но это унижение не спасает его и Псков от разорения. В 1485 году князь расправляется с новгородскими «заговорщиками»: разгоняется ганзейский Петерхоф и 49 знатнейших ганзейцев казнятся, новгородские купцы дворами и семьями рассеиваются по глухим северным городам и поселениям, вылавливают немецких купцов по всем русским городам, переводят немецкие товары в московскую казну, предоставляют привилегии злейшим конкурентам ганзейцев голландцам и поощряют их к стукачеству. И спустя чуть не полтысячи лет мы продолжаем врать себе и оправдывать Москву! Вот что пишет Коммерческая энциклопедия М. Ротшильда в 1905 году: «Когда силы Москвы окрепли настолько, что представилась возможность окончательно сбросить татарское политическое иго, тотчас же стал на очередь не менее важный для Москвы вопрос: сбросить экономическое иго Новгорода, вернее, действовавшего через посредство новгородцев Ганзейского союза... Падение торгового значения Новгорода было неминуемо, так как требовалось интересами всей России, сплотившейся вокруг Москвы... Если и последовало затем временное падение русской внешней торговли вообще, то беды в этом не было: разорились от этого только новгородцы и ганзейцы, зато во всех прочих частях Руси, уже не эксплуатируемой иноверцами, стали накапливаться богатства, давшие возможность в следующие периоды развить несравненно более обширную торгово-промышленную деятельность во всех частях государства» (ну, чисто ленинские терминология и логика, как будто от того, что где-то ограблено, в других местах будет побогаче и порасторопней). Когда торговля (не с Востоком, а с Западом!) воспринимается как иго, когда с коммерсантами поступают как с «врагами народа», когда уничтожается отечественный, многовековой очаг и образец самоуправления и демократии, теряется здравый смысл и на арену выходит неутолимая жажда власти, самовластия (то есть власти, являющейся сама себе законом и правом). На этом самовластии и строилось и строится могущество Москвы, Третьего Рима.

Церковные подпевалы у царского щедрого стола подкинули Ивану Грозному идею о том, что «Москва – третий Рим, а четвертому – не бывать». Для труса, каким был Иван 1У (у нас, чем жутче тиран, тем он больший трус, а, может, наоборот, чем трусливей тиран, тем он круче?), идея оказалась очень привлекательной. Чудом избежав мести за вероломство и предательство крымских татар, исконных союзников Москвы, разорив Казань, Новгород (в который раз!), установив в стране террор опричников, возведя донос и дыбу в ранг государственных средств управления, последний из прямых Рюриковичей замахнулся на вселенскую славу, а, чтоб сомнений не было, нашлось в городе и семь холмов (их, правда, оказалось больше) и Новый Иерусалим неподалеку возвели.

Четвертый Рим, однако, появился через полтораста лет после этой подобострастной формулы при дворе Ивана Грозного.

Первый российский император упразднил патриаршество, построил на гнилых болотах завоеванной у Швеции Ингерманландии новый город и перенес туда столицу своей империи. В мае 1703 года Санкт-Питербурх был основан, в 1713 сюда была перенесена столица.

Так началось трехсотлетнее соперничество двух столиц, соперничество, которое, наверно, никогда не закончится.

Питер, в отличие от Москвы, успел уже несколько раз поменять свое название: до августа 1914 года, более 200 лет, он был Санкт-Петербургом, потом царь Николай П, этнически более немец, чем русский, в связи с началом Мировой русифицирует город под Петроград, 26 января 1924 года – Ленинград, ныне опять Санкт-Петербург.

Питер – колыбель русской революции, Москва – ее могила. В Питере остался всего один памятник Ленину, у Смольного, в Москве этих памятников – как грязи. В Москве до сих пор лежит в ожидании места на кладбище вождь революции – в Питере его давно бы уже закопали.

Москва неузнаваемо перестраивается и переодевается в сэконд-хэнд-архитектурные обноски, Питер сохраняет свой исторический облик.

Города продолжают вести между собой спор и диалог. Во всем – вплоть до мелочей: в Москве нумерация домов слева нечетные, справа четные, в Питере – наоборот. И на московский говор «дожь», «булошная», «прачешная», «конечно», «бордюр» питерские отвечают «дождь», «булочная», «прачечная», «конечно», «поребрик». А соперничество «Мосфильма» и «Ленфильма»? А вечное соревнование театров? А…?

Более или менее регулярная и достоверная статистика о численности жителей Москвы и Питера началась накануне войны с Наполеоном. Статистика 18 века дает довольно вольные значения. Тем не менее, сравнение численности населения этих двух городов очень любопытно (тыс. чел.):

Годы	Москва	С.Петербург
1701	490
1750		74
1784		192
1800		220
1811	275
1840	349
1853		524
1863	462
1897	1036
1900		1418
1912	1618
1917	2355	2420
1918	800
1920	1060
1924	1682
1926	2026	1737
1939	4132	3191
1959	5046	3340
1970	7061	3987
1979	8072	4588
1989	8971	5024
2002	10101	4669

Несколько комментариев к этим цифрам.

Весь 18-ый век Москва теряла жителей, вынужденных перебираться в новую столицу. Однако и Питер начал бурно расти только при Екатерине П, а до того прозябал в размерах приличного губернского центра.

Не верьте, что революция прошла для Москвы и Питера спокойно. В 1918 году в них оставалось всего около трети жителей - горожане либо разбегались, либо становились жертвами красного террора, а через четыре года в них численность почти восстанавливалась – но совсем других людей! И это поршневое выдавливание коренного населения пришлым, не столь бурно, но продолжается до сих пор. Строго говоря, ни тут, ни там просто уже нет коренного населения: коренным жителем считается тот, кто живет на одном месте в третьем поколении. Это значит, что у коренного жителя обе бабушки и оба дедушки должны родиться здесь же.

Самый бурный рост Москвы приходится на период 1926-1939 годы – индустриализация и принудительная урбанизация.

Города быстро молодели – в новоиспеченных семьях на скрипучих панцирных сетках и раскладушках, на сбитых из досок койках в сараях бурно зарождалось племя «советского человека», маленького героя короткой истории.

Изучая дела тех лет, я не мог надивиться двум фактам:

- бесконечно малому, в сравнении с этим бурным приростом (порой по 200-300 тысяч в год!), жилищному строительству – где ж они все размещались и расселялись, как же они уплотнялись?

- почти полному отсутствию на кладбищах захоронений: люди перестали умирать естественной смертью и делали это вдали от своей семьи, а потому и выросло целое поколение людей, смерти в семье и близко не видевших, воспитанных на ее героизме, бесстрашных перед смертью – чужой и собственной, то есть идеального человеческого материала для ведения войн на истребление этого материала. Интересно, что первые советские праздники – почти сплошной траур: выходными днями были объявлены Кровавое воскресенье, расстрел парижских коммунаров, день смерти Ленина и т.п. Отношение к смерти, к памяти, к культуре как общенациональной памяти, к совести, как надиндивидуальной памяти было у нас самое пренебрежительное. Существуют целые музейные технологии, где сама идея подлинности ставится под сомнение, а личные вещи подменяются «вещами эпохи» той личности. Верхом же перелицовки истории для меня является предсмертное письмо Александра Ульянова, “написанное” в Шлиссельбургской крепости и там же экспонируемое: подлинность подчеркивается пожелтелой бумагой, выцветшими чернилами, старинным почерком, но написано письмо… в современной орфографии.

Война, конечно, нанесла Москве урон, но не такой страшный, как Питеру. Ненавидимый Сталиным и Ждановым, Питер был брошен на произвол, вымер и вымерз. В годы войны он стал лишь третьим городом, еле-еле удерживая миллионную численность (вторым в те годы был мрачнейший Норильск - 1250 тысяч зэков, при смертности в полгода это значит, что за 15 лет через Норильск и его страшные филиалы вроде Каеркана прошло в небытие 20-25 миллионов человек!). После войны многим ленинградцам не удалось вернуться из эвакуации – их отправляли на обживание и освоение совершенно безлюдного, покинутого финнами Карельского перешейка и по другим невеселым местам. Питер же заполнялся новым людом, по уже хорошо отработанной технологии.

В так называемый застойный период Москва, по среднему возрасту жителей один из самых старых городов, имела отрицательный естественный прирост населения, но каждый год прираставшая на сотню тысяч жителей. Сведений о механическом приросте населения Москвы в эти годы практически нет, но некоторые грубые расчеты имеются:

«оседающие» в городе иногородние студенты – около 30 тысяч в год

привлекаемая элита (специалисты, бюрократы, партийно-хозяйственный актив, артисты, спортсмены и т.п.) - 15 тысяч в год

военные, преимущественно кадровые офицеры, - 10 тысяч в год

строители (лимитчики) – 50 тысяч в год

обслуга (дворники, милиционеры и т.п.) - 10 тысяч в год

рабочие (также лимитчики, на конвейерные или особо вредные работы) - 30 тысяч в год («официально» этот лимит составлял 15 тысяч, но князья производства умели удваивать этот поток).

Почти такая же, но более скромная картина наблюдалась и в Питере.

Оба города работали как пылесосы, высасывая из страны и все самое лучшее (людей способных) и все самое худшее (людей, способных на все, – имеются в виду партийные, военные и чекистские кадры), оставляя периферии серое людское вещество.

В постсоветское время Москва и Питер начали (а Питер продолжает) терять численность населения, однако механический прирост за счет нелегалов привел к тому, что Москва стала бурно расти, имея при этом кучу проблем с этими нелегалами, число которых составляет около 2 миллионов человек.

11 марта 1918 года большевистское «правительство» под защитой латышских стрелков бежит в Москву. Причину стыдливая «История КПСС» умалчивает до сих пор: питерским рабочим надоело голодать и подвергаться красному террору (рекрутирование в отряды Красной Гвардии и банды по хлебной продразверстке, проверки, митинги и т.п. чепуха), наблюдая неприличные марши партдевок типа Коллонтай, Инесса Арманд и иже с ними с лозунгами «Долой стыд!», «Долой брак!», «Даешь свободную любовь!».

Между прочим, посольства также были вынуждены покинуть Питер, но консолидироваться с большевиками не стали – уехали в Вологду.

Подлизываясь к москвичам, советское правительство одаривало их разными мелкими подачками и привилегиями: все праздновали Первомай 1-го мая, а москвичи – два дня. У москвичей до самого краха СССР было особое, московское снабжение и т.д.

У сегодняшнего кремлевского мечтателя чешется перетащить столицу опять в Питер: там он встречает своих именитых корешей по G7+1, туда перемещается Конституционный суд…