По-белому

Морозы стоят затяжные и трескучие. Снег от них потерял всякую пушистость и пышность – лежит скованный, колючий, будто засыхающий.

Я проснулся от утренней свежести и яркого, уже давно вставшего над горизонтом солнца – долго мы, однако, вчера прополуношничали. В доме никого, лишь такса Тутанхамон по кличке Шнурок шлепает своими когтистыми лапами по паркетам то там, то сям.

Никакой, даже самый крепчайший кофе – полчашки кофе, полчашки воды – не помогает преодолеть мягкую и плотную сонливость. Знаю, это всегда так после города на свежем воздухе природы. Да я и не сопротивляюсь: спать так спать. А привезенная с собою работа пускай лежит, что ей сделается?

И я проваливаюсь в бездонные сны, забытье, откуда, кажется, нет никакого пути назад, и так и хочется умереть – на этом мягком удобном диване, укрывшись тяжеленным стеганным халатом, просматривая во снах несбывшееся и невозможное, еще непридуманное и ненаписанное.

- баня уже готова! – хозяин дома полон командной энергии и шума. Приходится вставать, напяливать впопыхах приличие. После сна на дворе совсем неморозно, да и до бани – не более двадцати шагов.

В парилке сухо и горячо, но это еще не пар, еще не то, ради чего стоило возвращаться из сладких снов в нашу горькую. Хозяин осторожно, но споро подбрасывает и подбрасывает мелкими ковшиками на раскаленные. Раньше, по молодости, я бы уже давно обливался бы потом. А теперь сижу совсем сухой и смотрю в маленькое окошко:

- Серый хаос балтийских камней прикрыт охапками снега, небеса голубы, но не летней застенчивой и наивной голубизной, что еще встречается в глазах наших северных блондинок, не итальянской, насквозь порочной даже в их мадоннах. Это – скорее строгая купоросная синь православных куполов, «Купол», «купель», английское «cup», немецкий, латынь – везде есть эта чаша, из которой Бог пьет нашу веру. Он питается нашими молитвами и этого Ему вполне достаточно, а десятиной пользуются стервятники-жрецы: пасторы, министеры, батюшки и прочий клир, даже монахи умудряются жить не столько своим трудом, сколько приношениями. Христа на них нет.

- Темные как древность кроны сосен с горящими теплым янтарным светом, светом доброго пива, стволами. На фоне снега безликого ощущаешь в этой зелени и в этом огне жизнь непотаенную. Отчего сосна в нашем языке женского рода? Вот, в немецком – мужского, как почти все другие. А у нас это сугубо мужское дерево названо явно неправильно. И ель – неправильно, ведь рождественское же дерево, Древо жизни, райское древо, древо Голгофы. А рядом – береза, истинно женское существо, с покорно поникшими, в инее, ветвями-плетьми, всегда усталое и изможденное тяготами своей жизни, своей вторичностью от адамовых хвойных.

- Божий свет – чем дольше живешь в нем, тем он загадочней. Своей красотой и нашей ненужностью в нем. Свет Божий, по иконописи, золотой, богатый, значит, ведь золото – символ богатства, а богатство – признак присутствия Ветхого Бога: Христос – Бог нищих. Выходит, Божий свет – сплошная архаика, не для нас он, нам он глаза застит и совесть гложет, мы отречь его должны от себя и от богатства – бежать. А нас опять к нему склоняют, опять в ветхие времена хотят вернуть. Нет, нам тут на шатких полках, в полутьме и жаре-паре наготы и нищеты как-то сподручней.

- Попарить, что ли? – я раскладываюсь на полке, и в два здоровенных и душистых, хлестких и горячих, до потери весомости. – сам сползешь или помочь?

Мы сидим чаевничаем крепким малиновым чаем с лимоном и медом. Мед, видать, настоящий, не разбавленный сахаром, для себя. Стакан за стаканом. На полу развалились здоровенные псы, сторожевые. Им сегодня позволено в предбанник, пообщаться с хозяином в неформальной обстановке, когда на нем одна простыня и никаких металлических запахов. Они понимающе смотрят то в хозяина, то в дали своего собачьего воображения, небось ждут следующей инкарнации: вот ужо я тогда не дам посадить себя на цепь, сам всех пересажаю и по камерам разведу.

Мы делаем заход за заходом. В окошке сначала гаснут свечи сосновых стволов, затем все сереет и обретает цвет балтийского камня, потом наступает глухая темень. Сколько потов сошло, столько и разговоров слилось из нас. Напоследок – уже до самого изнеможения, когда ноги и мысли ватные, путаются и пошатываются.

Мы долго одеваемся и нахлобучиваемся в тесноте предбанника и наших распаренных телес. Тут ногой в обувь попасть – снайпером надо быть, ворошиловским стрелком.

А на дворе – сказочная высота звездного купола, огромная и даже теплая луна, косматые декорации леса, уют и прелесть оконных огоньков то ту, то там. Дышать хочется.

- ну, пошли, пошли, там уже все накрыто.

Там действительно все накрыто, и то, что должно издавать горячий дух, издает его, а что должно быть покрыто матовой изморозью, покрыто ею, рюмашки и бокалы дробят сполохи свечного света. Этого стола до утра хватит – хватит ли на него нас? В кружках медленно поднимается плотная густая пена, наконец, ее остается только высокая шапка над высоким литровым лакалом:

- ну, с легким паром!