Жигули

Таких чистых красок я в жизни своей не встречал: пепельно-серые скалы, голубое яшмовое небо, глубокий аквамарин воды и лимонная желтизна листвы. Никаких смешений красок, никаких полутонов, нюансов и переходов, четкий контур каждого цвета и при этом – невероятная красота сочетаний.

Мы мчим по волнообразному шоссе, постепенно забирающему вверх, воздух позднего сентября все прозрачней, веселый ветер гонит перед нами желтые вихри опавшей листвы, поземкой убегающей вдаль, и физически ощущается древность. Седая древность этих мест и времен. Величественная былинность и неприступная обнаженность гигантских утесов. И за каждым – легенды, мифы, страшные истории и сказки. Именно этой одухотворенностью, оживленностью отличаются пейзажи Старого Света от американских.

Дорога рвется вдоль Волги, на горизонте маячит круча горы Грушинского фестиваля. Когда-то знаменитые слеты самодеятельной песни в последнее время превратились во всенощные пьянки и попойки. Этим, новым, вспоминать нечего и гордиться некем: Визбор, Ким, Городницкий и другие барды – не их современники и не бередили их романтические души. То была пора героического инакочувствования, параллельная и часто пересекающегося с инакомыслием. Теперь все это неактуально, коммерчески неоправданно, теперь это – тусовка крутых и, как бы это помягче?, – бессмысленно явившихся.

Дорога упирается в деревню, вольготно развалившуюся в широченном покойном распадке. Вот – деревянный дом-музей Репина, а всего в полусотне шагов – место, с которого один из самых русских художников рисовал своих «Бурлаков». Этих картин и этюдов к ним было во множестве. Сейчас берег затоплен из-за подпруживающей реку плотины, и потому песчаная коса, известная нам по самой популярной версии, скрылась под водой, но в памяти, в сознании встает образ кучки несчастных, тянущих на перекате пузатую баржу с расписными парусами.

Эх, приятель, и ты, видно, горе видал,

коли плачешь от песни веселой

Кто они были, волжские бурлаки?

Бедолаги и горемыки, безземельные, опустившиеся и выброшенные миром за безделье, озорство и пьянство. Русский писатель Левитов, как никто другой во всей нашей литературе, с беспощадной искренностью описал быт и нравы, царившие меж бурлаков.

В каждой ватаге был, например, козел, любитель зелья и табака, потешавший по вечерам ватагу своими пьяными выходками. Пили бурлаки мертво: водка стоила 90 копеек за четверть (четверть винного ведра – 3 литра), но посудина шла на обмен и имела залоговую стоимость в полтину. Литр казенки, следовательно, обходился в 13 копеек. Эту невероятную по сегодняшним временам цену подтверждает в «Бесах» и Достоевский: там в кабаке Верховенский-старший заплатил за стакан водки пятачок и был очень удивлен дешевизне народного напитка. А ведь распивочно, как известно, гораздо дороже, чем на вынос…

Конец навигации для многих бурлаков означал практически конец жизни – по ночлежкам и на папертях немногие выживали. Короток и безрадостен бурлацкий век.

Будучи придворным живописцем, Иван Репин неплохо разбирался в политике: купил себе в Финляндии усадьбу «Пенаты», аккурат на берегу реки, разделяющей Финляндию от Петербургской губернии, в курортном городке Куоккала. Когда к власти пришли большевики, Репин оказался за границей.

Много раз чекисты и прочие эмиссары приезжали сюда и через речку уговаривали старенького классика вернуться. Тот неизменно поворачивался к ним спиной и в ответ заголял зад. Умер Иван Ефимович в 1930 году, на 97-ом году жизни, так и не вкусив прелестей жизни в стране победивших босяков и шлимазлов. Только в 1948 году Куоккала был переименован в Репино: нам плюнь глаза – все Божья роса.

Мы взбираемся на кручу, нависшую над распадком.

Над деревней – разработки строительного камня, известные с давних времен, но наиболее успешно разрабатывавшиеся немцами во время второй мировой войны. Каменоломни представляют собой сложный лабиринт со множеством выходов и западней. Много беспечного народа так и не вышло из глубин и недр горы. Особенно много пропало детей…

Мы стоим перед огромным входом, начинающимся сводчатым залом, из которого разбегаются во множестве таинственные и мрачные ходы каменоломен. Свою машину мы оставили внизу: зачем лишний раз рисковать?

Вот по каменистой дороге ползет иномарочный вездеход, он с трудом, но уверенно преодолевает белокаменную придорожную гряду и останавливается, проехав еще метров двадцать – дальше уже ни на чем не проедешь. За ним ползет «Жигуленок», он надсадно сипит, пробует преодолеть ту же косушку и так и сяк, явно рискует сломать себе мост, наконец, все-таки, съезжает и останавливается в пяти метрах от рекордного преодоления. Водитель торжествующе и победно сжал в рот-фронте кулак. Из машины высыпает все его семейство: жена и трое детишек. Американский джип угрюмо и с недоумением смотрит на него: он-то, в случае чего, легко и запросто найдет себе замену, а этот – явно на вторую машину с такой оравой нескоро решится. Но таков русский человек, готовый рисковать последними мостами ни во имя чего, а просто так, чтобы проехать еще пять метров…

Внизу огромная деревня – как спит.

Благодаря экологам и прочим защитникам природы практически любая хозяйственная деятельность в «Жигулях» запрещена, даже традиционная и рекреационная. Оттого и все здешние деревни быстро затихают и вымирают.

Мы возвращаемся.

У веселого леса я прошу сделать остановку – а вдруг еще сохранились опята. Какой там! Лес сух. Но как сказочно приятно идти, по колено утопая в мягком золоте шуршащей листвы.

И потом, до самого Жигулевска, за нами мчит яркая и яркая пурга листопада.

В заключение короткого путешествия-однодневки – один из сюжетов цикла песен о благочестивом разбойнике Кудеяре, самом известном и любимом персонаже жигулевского эпоса:

Песнь третья. Клады

В горных пещерах, под камни колодные, заповедные, под вековые дубы и сосны закапывали лихие люди, атаманы шаек, кочевые ханы, набегавшие частенько на эти места. Ждали эти клады своих хозяев, да редко дожидались.

И кудеяровы разбойники прятали здесь несметные клады. Более всего тех кладов – по крутым склонам зеленых Жигулей.

И свистят неумолчные ветры над теми кладами лихие и страшные песни про неистового разбойника.

Не на черный день зарывались те клады, а на черное дело.

Смущали народ своими кладами разбойники. Люди бросали свой дом, свою землю, свое дело, жену с детьми, отца с матерью, и тянулись в леса и на горные кручи – искать богатства. Думали – за счастьем своим, а выходило каждый раз – на горе себе.

Клады-то, говорят, многие открывали, да никто свое счастье не отрыл. Губит людей богатство: кто спился, кто так на деньгах и помер, кто товару накупит да вниз по Волге, а там и погибель их ждет: от татарина, от разбойника ли, от перса, все едино, все во зло себе. Если кто домой догадается тот клад принести, так и тот – на погибель свою. Не заработанное честным трудом богатство сквозь пальцы течет, в руках тает, ветром распыляется. И несет с собой злосчастья неисчислимые, на людей порчу наводит.

Присылал и царь своих людей за теми кладами. Ну, отыскивали царевы люди клады. Так ведь на то они и царевы – вор на воре. Передерутся, перережут друг другу глотки при дележе чужого богатства, да тем дело и кончится. А золото чеканное, дорогие каменья – все вешние воды в Волгу снесут.

Десятину награбленного Кудеяр в землю зарывал. Думал, тем прощенье у Бога купит за грехи свои тяжкие. Но не Богу шла та десятина – лукавому. Брезговал Бог разбойной жертвою. Зло ко злу отходило и новое зло порождало.

Добрый человек, не ищи ты своего счастья ни в земле, ни в воде. Ни в воздухе – в тебе оно. А откроется тебе случайно клад – пройди мимо. Не твое оно и не Божие, а лишь от лукавого.